Русский Репин
Шрифт:
Князь Евгений Трубецкой, описывая икону с евангелистом Иоанном и его учеником Прохором, слушающими Откровение на Патмосе, говорит, что они слушают Свет: «…Потусторонний звучащий свет солнечной мистики, преобразованный в мистику светоносного Слова»29. И только – и единственно! – в творчестве Репина евангельский Свет преобразован в мистику светоносных красок. Ему, единственному, разрешено. И потому – удалось!
Современники отмечали, замечали, вспоминали, что Репин страстно любил свет. Свет горний был ему дарован, но свет земной он сам искал везде. Окружал себя светом, купался в нём, радовался… Композитор Б. В. Асафьев вспоминал, Репин говорил ему, что инструментальные тембры, колорит звучания фортепьяно и особенно тонкая педализация рождали в нём световые ощущения30.
В середине жизни художник напишет Стасову: «Я всё так же, как и в самой ранней юности, люблю свет… – далее следует перечисление – …люблю истину, люблю добро и красоту… и особенно – искусство»… Но все эти категории входили в его понимание света, были его естественными составляющими.
Многим не нравился, казался «уродливой голубятней» дом художника в Пенатах, на две трети состоящий из стекла. Но Репин, не задумываясь, легко жертвовал свету всем, и архитектурой своего жилища в том числе. Театральный художник М. П. Бобышев, гостивший у Репина в Пенатах, вспоминал: «Он буквально не мог видеть глухой стены, не испытывая желания тут же прорубить в ней окно. Светом был пронизан весь дом»31.
Но, так любя свет, так умея его писать, и будучи ценим художественным сообществом именно за свет, особенно в «Бурлаках…», «Стрекозе» и в обоих «Крестных ходах», Репин, однако, не властен был над светом в своих портретах. В них – во всех! – будто читалось старинное указание иконописцам: «Архангелово лицо написуется световидно и прекрасно, …а не зловидно и тмообразно» (Ф. И. Буслаев). И если была в натуре репинской модели хоть малая доля «архангелова», портрет получался светлый, если же нет – «тмообразный».
И Репин вынужден был всю жизнь оправдываться, объяснять темноту-некрасоту многих своих портретов (хотя он-то чем виноват!?). Вот он пишет Стасову: «…Я полетел бы теперь в Питер и разразился бы там целой сотней картин, но ни красот, ни небывалых идеалов не увидели бы смотрящие, нет, они бы увидели, как в зеркале, самих себя
Конец ознакомительного фрагмента.