Чтение онлайн

По дороге в центр города она вскоре нагнала группу детей из школы для тибетских беженцев и присоединилась к ним в очереди к ларьку с чаем, который продавала женщина в традиционном тканом полосатом переднике бхотия и задорной нейлоновой лыжной шапочке цвета электрик, украшенной надписью «Я люблю Нью-Йорк». По примеру школьников Клер взяла немного арахиса, завернутого в кулек из газеты, и пошла дальше. Собираясь сунуть пакетик в карман, она приметила заголовок: «На колья забора возле школы для девочек насадили головы троих местных мужчин» — и встревожилась, что забрела так далеко от «Горных вершин».

Однако и следа волнений не было в «Гомпу» — ветхом отельчике, с утомленным видом нависавшем над пыльной поперечной улицей. Уставший от собственного прошлого, он не только видал лучшие дни; более того, он дожил до того, чтобы оплакивать их. При тусклом свете пары маломощных лампочек Клер устремилась в заднюю комнату, которая в эпоху британского владычества, должно быть, напоминала зал ожидания первых английских железнодорожных вокзалов. По-прежнему гордо выставляя напоказ свою первоначальную печеночно-кремовую цветовую палитру (сделавшуюся еще более желчной за все годы, что комната коптилась сигаретным дымом), во внутреннем убранстве «Гомпу» ограничился развевающимися липкими лентами от мух и деревянными стульями с прямой спинкой, настолько неудобными, что ими остался бы доволен самый ревностный последователь методистской церкви. Это место могло прийтись по вкусу лишь завзятым выпивохам, и посетителей, соблазнившихся такими спартанскими удовольствиями, было немного: всего-то пара древних ссохшихся хиппи, сбежавших с дороги к просветлению, и трое мужчин с азиатскими лицами, какие скорее встретишь в опиумном притоне Шанхая или Макао. Общее впечатление того, что здесь из-под полы приторговывают наркотиками, лишь усилилось, когда неожиданно отключили электричество, отчего вентиляторы над головой остановились и комната погрузилась во тьму. Через несколько секунд пришел хозяин и поставил на стол посередине шипящую лампу, наполнившую бар ностальгическим запахом пропана; под действием интимного полумрака, толкавшего на откровенность, наименее пьяный из опиумной троицы не замедлил обратиться к девушке.

— Откуда вы, юная леди? — спросил он с кристально чистым английским произношением. — Не из Ливерпуля случайно?

— Из Лондона.

Его усы в стиле Фу Маньчжу [49] разочарованно поникли.

— Жалко. Мы всех англичан спрашиваем, не из Ливерпуля ли они.

Заинтригованная, несмотря на уверенность, что завязывать разговор с пьяными опрометчиво, Клер осведомилась:

— Почему Ливерпуль?

— Мы фанаты «Битлз»! — заорал его куда более поддатый друг с таким же аристократическим выговором, сделавшимся только слегка невнятным из-за алкоголя («ф-фанаты Б-биттальс»). Он, пошатываясь, встал на ноги и попытался отвесить галантный поклон, сшибая по пути собственный стул. — Я-а К-конор О'Доннелл: на псят прцентов ирландец, на сто прцентов пьяный.

Клер, подивившись тому, что он сумел кивнуть и при этом не завалиться совсем, пристально посмотрела на его бронзовое лицо с узкими азиатскими глазами и подумала: Конор О'Доннелл?

— Не прап-пустите ли с нами с-стаканчик? — спросил он. — Мы наст-таиваем.

Словно по сигналу появилась жена хозяина, дюжая бабища с мощными бицепсами и китайскими чертами лица, которую друг О'Доннелла шепотом называл не иначе, как «эта громила», и поставила на стол стакан и еще одну бутылку «Кингфишера». [50] Самый маленький из мужчин придвинул Клер стул; он застенчиво улыбнулся и пробормотал длинное имя, заканчивавшееся на «лама».

— Но вы можете называть меня Крохой.

— Кроха — знаменитость, — сказал Фу Маньчжу. — Если бы не его рост, он стал бы нашей величайшей футбольной звездой. Вместо этого он тренирует будущие команды по всему краю — даже в Бутане, по настоятельной просьбе бутанской королевы-мамы. Она послала ему с курьером бутылку виски в качестве взятки. — Он повернулся к пьяному. — Конор — наш местный поэт. Опубликовал несколько книг, их даже читали по «Радио Бутана». Он только что написал новый текст гимна школы для девочек.

— Н-не толька футбол, Кроха еще может достать вам с-серебряные м-молитвенные к-олеса и другие б-будийские вещи, — отозвался Конор, запоздало внося в разговор свою лепту. Он выразительно подмигнул. — Торгует с-с м-монах-хами.

— Из тибетских монастырей в Бутане и Сиккиме, — усмехнулся Кроха. — Монахи — контрабандисты, как и половина бутанцев. Они тайком переходят границу к западу от долины Ха в Бутане и там обменивают свои товары в лесу, где встречаются контрабандисты.

— А вы чем занимаетесь? — спросила Клер усатого. Тот небрежно отмахнулся:

— О, так, всем понемногу: немного того, немного этого.

Снова послышался мелодичный голосок Крохи:

— Малькольм очень богат, он разводит орхидеи — импорт, экспорт, — а также владеет отелем, полным очарования Старого Света.

Малькольм, которому такая биография явно пришлась по вкусу, взял щепотку жевательного табака из маленькой табакерки.

— Вам бывает трудно убедить покупателей в том, что цветы, которые вы продаете, не ворованные? — спросила Клер, вспомнив о словах хозяйки «Радж-Паласа». Кажется, та говорила, что большинство орхидей, якобы выращенных в Калимнонге, на самом деле украдены из лесов. — Я слышала, что многие виды диких орхидей Сиккима и Бутана стали редкими или вообще могут исчезнуть из-за неограниченного собирательства?

В ледяном молчании, упавшем после ее вопроса, злобное шипение газовой лампы слышалось особенно отчетливо. Клер поспешно заговорила:

— Вы родились в Англии, да, Малькольм?

Легкие пузырьки напряжения начали улетучиваться.

— Нет, Конор и я — то, что называется сироты чайных полей, годами живем в садоводческом поселении Айронстоун, ныне известном просто как приют Айронстоун. Кроха — бхотия до мозга костей, но…

— Сироты чайных полей? — перебила Клер.

Ей показалось, что, как только было произнесено имя Айронстоун, все сразу встало на свои места и резко поместилось в фокус. Даже Конор выглядел не таким размытым.

— У-ублюдки чайных п-планта-торов, — сказал Конор.

Малькольм объяснил, что садоводческие поселения Айронстоун — одно в Дарджилинге, другое в Калимпонге — были основаны на щедрое пожертвование, сделанное некой Магдой Айронстоун в 1889 году, якобы в качестве школ-приютов для сирот, но фактически как заведения, предназначавшиеся для отпрысков местных женщин и британцев, работавших в чайных садах Дарджилинга и Ассама.

— Ее п-потрясли, понимаете, — перебивая, невнятно забормотал О'Доннелл, — п-потрясли все эти маленькие светловолосые, г-голубоглазые и г-голозадые р-ребятишки, которые бегали по чайным угодьям. П-позор для ее гордой нации.

Малькольм продолжил:

— Первые шесть детей, как и последующие сотни, только назывались сиротами. На самом деле у всех у них были матери — в основном лепча или непалки, — и всех их поддерживали их далекие и безвестные белые отцы, чьим единственным условием было ничего не сообщать детям о родителях.

— Сначала все задумывалось для того, чтобы маленькие мальчики воспитывались там и постигали ботаническую науку, — добавил Кроха.

Сегодня поселение насчитывало около тридцати хорошо оснащенных бунгало, питомник для выращивания цветов, устроенный Магдой, молочную ферму и пекарню, где выпекались, как сказала троица, «настоящие английские булочки с кремом».

— Не только Малькольм и Конор, но и многие другие выпускники добились известности, несмотря на отсутствие родительской опеки, — гордо произнес Кроха. — Я сам недавно обучал некоторых будущих звезд наших футбольных полей.

— Вы знаете что-нибудь о первых шести сиротах, живших в поселении? — спросила Клер у Малькольма, и тот ответил, что за всеми подробностями ей лучше обратиться к бывшему садовнику, старому тибетцу, чье имя она не смогла уловить. Даже когда он повторил его, булькающие гласные прокатились мимо нее, словно вода.