Чтение онлайн

Всего оба великих соперника сыграли между собою пятьдесят девять партий (не считая игранных по консультации с другими маэстро). Стейниц выиграл двадцать семь партий, Чигорин двадцать четыре при восьми ничьих. Результат почетный для обеих сторон!

Странно не то, что Чигорин не стал чемпионом мира, поражает другое: каким образом при таких тяжелых условиях жизни, как у Чигорина, в обстановке зависти и интриг, при плохом здоровье и постоянной нужде Чигорин без всякой помощи и поддержки все же смог выбиться в число лучших шахматистов мира, завоевать ряд призов в международных турнирах, в течение четверти века быть фактическим чемпионом России и любимцем всего шахматного мира. Вот это удивительно и доказывает все величие русского шахматного Моцарта!

По возвращении в Петербург жизнь Михаила Ивановича вошла в обычную трудовую колею. Он много работал в шахматном отделе «Нового времени», где детально прокомментировал партии матча со Стейницем, сотрудничал в московском журнале «Шахматное обозрение», руководил шахматным клубом и выступил там в сеансе одновременной игры вслепую. Тогда же русский маэстро получил вызов на матч от чемпиона Германии Зигберта Тарраша, готовившегося к борьбе за мировое первенство и не сумевшего пройти мимо Чигорина как своего основного конкурента.

В предыдущие годы Тарраш добился крупных успехов, взяв подряд три первых приза на международных турнирах в Бреславле в 1889 году, в Манчестере – в 1890 году и в Дрездене в 1892 году, причем рекламировал себя как рьяный последователь Стейница.

Тарраш так лестно, хотя крайне субъективно, охарактеризовал значение чемпиона мира:

«Морфи и Цукерторт были очень крупными талантами, но гениальными их назвать нельзя. Стейниц же – создатель нового, гений. Научился он лишь тому, чему может научиться любой игрок второй категории, – все остальное в себе создал он сам. Вся современная система игры – дело его рук. И если он в практической игре и уступает Морфи и Цукерторту 1883 года, то тем более он их значительно превосходит как шахматный мыслитель».

Польщенный старик не остался в долгу и заявил, что «Тарраш, может быть, величайший шахматный гений, который когда-либо существовал». Очевидно, Стейниц рассматривал Тарраша как своего рода наследника шахматного престола. Тот и держал себя, как шахматный кронпринц, – надменно и гордо. В 1892 году тридцатилетний Тарраш был в расцвете сил. Он только что отклонил вызов на матч, полученный им от Эммануила Ласкера, разгромившего в матчах и турнирах всех английских маэстро, в том числе без единого поражения знаменитого Блекберна и «всухую» (+5, –0, =0!) опытнейшего Берда.

«Поскольку в шахматном мире есть сейчас несколько шахматистов, превосходящих своими успехами английские победы Ласкера, – осадил Тарраш зарвавшегося, по его мнению, молодого человека, – я думаю, что, приняв вызов Ласкера, поступил бы по отношению к ним неправильно… Если Ласкеру хотелось испытать свой класс игры, он не должен был уклоняться от участия в Дрезденском турнире, где получил бы возможность помериться силами со многими шахматистами, а также со мною. Ласкер этого не сделал и теперь должен пенять на себя».

Однако Ласкер не стал «пенять» на себя и даже на Тарраша, а продолжал свой славный путь, отправившись за океан. В Америке он победил ряд кубинских и американских мастеров и взял первый приз на сильном турнире в Нью-Йорке, выиграв все тринадцать партий, после чего послал вызов самому Стейницу на борьбу за шахматную корону.

Стейниц, несмотря на преклонный возраст, никогда не уклонявшийся от борьбы и не имевший ясного представления о подлинной, могучей силе нового претендента, поднял брошенную перчатку, но назначил ставку в пять тысяч долларов – самую большую за всю его карьеру чемпиона мира.

Однако Ласкер был великим практиком не только в шахматах и хорошим психологом не только в стенах университета. Он в своих публичных заявлениях постарался задеть самолюбие Стейница, чтобы чемпион мира сам стремился к матчу с ним.

Ласкер в таком чисто американском, саморекламном стиле ответил интервьюеру газеты «Чикаго геральд», который спросил его: «Надеетесь ли вы победить Стейница?» – «Несомненно! – воскликнул Ласкер. – Неужели иначе бы я рискнул пятью тысячами долларов и своей шахматной репутацией? Я сознаю, что мне предстоит труднейшая борьба, и, чтобы победить Стейница, мне придется напрячь все свои силы, дабы играть лучше и глубже, чем до сих пор, обдумывать свои комбинации. Я прекрасного мнения об искусстве Стейница. Знаю, что мне трудно будет отвоевать у него звание чемпиона мира, которое он с такой честью защищал более четверти века (Ласкер исчислял срок первенства Стейница не с 1886 года, когда тот был провозглашен чемпионом мира, а с момента его победы в 1866 году над Андерсеном, считавшимся лучшим шахматистом мира. – В. П.). Тем не менее я достаточно уверен в себе, чтобы взяться за это. Думаю, что предстоящий матч будет самым значительным из всех состоявшихся до сих пор. Я сделаю все возможное, и будущее покажет, довольно ли этого, чтобы выйти победителем.

Я хочу подчеркнуть, – продолжал Ласкер, – что я еще никогда не выказывал своей игры в полном блеске, потому что мне ни разу не пришлось употреблять особых усилий, чтобы побеждать тех маэстро, с которыми мне пока что довелось встретиться. Я вполне согласен, что Стейниц сильнее их всех, но тем не менее уверен, что разобью его в матче. У меня, может быть, окажется в запасе такой сюрприз, который удивит и Стейница и весь шахматный мир, и все удивленно раскроют глаза. Вопрос моего самолюбия стать чемпионом мира, и если состоится матч со Стейницем, оно будет полностью удовлетворено».

Стейниц очень рассердился, прочитав это и другие интервью, данные в столь же самоуверенном тоне. Он согласился и на уменьшение ставки, так как Ласкер не сумел обеспечить первоначальной суммы, и на то, чтобы матч проходил в различных городах США, а не на Кубе, чего избегал не без оснований осторожный Ласкер, побывавший в Гаване и боявшийся тропического климата.

Старый чемпион был горд, великодушен, уверен в себе и попался в ловушку хитрого претендента. Матч протекал с 15 марта по 26 мая 1894 года в Нью-Йорке, Филадельфии и в Монреале (Канада) и закончился убедительной победой Ласкера со счетом +10, –5, =4.

Вернемся к Таррашу. Забегая вперед, отмечу, что в дальнейшем ему пришлось шестнадцать лет добиваться организации матча на мировое первенство против Ласкера, и в 1908 году уже тот поставил его на место, выиграв матч у Тарраша с подавляющим преимуществом (+8, –3, =5). Зазнайство в спорте к добру не ведет!

Тон ответа Тарраша на вызов Ласкера ясно показывает, какого преувеличенного мнения он был о себе. И то, что чемпион Германии поспешил сам вызвать на матч Чигорина, показывает, каким огромным авторитетом за рубежом пользовалось имя русского маэстро.

Упомяну еще один случай, подтверждающий колоссальное самомнение Тарраша даже в значительно более поздний период, когда на мировой шахматной арене появилось много новых имен. В конце девятисотых годов немецкого чемпиона вызвал на матч молодой талантливый австрийский маэстро Георг Марко. Тарраш не просто «отбрил» его, как ранее Ласкера, а поставил оскорбительное, граничащее с издевательством условие: в матче будет сыграно всего восемь партий, и Тарраш дает Марко четыре очка вперед. Проще говоря, для победы в матче Марко достаточно было бы сделать лишь одну ничью. Впрочем, у Тарраша не было никаких шансов выиграть матч «всухую» – все восемь партий, так что его ответ на вызов был чистейшим блефом.