Чтение онлайн

– Вы все ненавидите графа де Шаролэ? – спросила Комарго, кокетничая.

– Я помню, как однажды в вашей гостиной, желая остаться с вами наедине, он осмелился мне сказать: «Уходите»! На что я отвечал: «Ваши предки сказали бы: «Уйдем» [1] . Будь я простым дворянином, он велел бы меня убить, но, испугавшись моего имени, уступил мне то место, которого я никому и никогда не уступлю.

Проговорив это, герцог любезно поцеловал ручку хорошенькой танцовщицы.

– Помните того мужа, которого он велел убить, чтобы отвязаться от ревнивца? – прибавил Креки.

– У него страсть, – продолжал аббат де Берни, – стрелять для своего удовольствия в кровельщиков, которые работают на крыше его отеля.

– Он уже убил троих или четверых, – заметила Госсен.

– Кстати, – вспомнил Ликсен, – вы знаете последний ответ короля?

– Нет, – отвечала Дюмениль.

– Несколько дней назад, – продолжал князь, – граф де Шаролэ, чтобы доказать свою меткость, побился об заклад, что всадит пулю в голову кровельщика, работающего на крыше монастыря, в двух шагах от этого отеля.

– Это правда. Граф де Шаролэ живет возле меня, – сказала Комарго, – на улице Фран-Буржуа.

– И он убил рабочего? – спросила Сале.

– Наповал!

– Вот чудовище!

– На другой день, – продолжал де Берни, – он пошел по своему обыкновению просить помилования у его величества Людовика XV. Король подписал помилование, а затем подмахнул и другую бумагу:

«Вот ваше помилование и вот еще одно, подписанное заранее, еще без имени, тому, кто убьет вас!»

– Гениально! – вскричала Комарго. – Что же ответил граф?

– Ничего, но, вероятно, он примет к сведению это предостережение.

– Я не скрываю, что не люблю графа де Шаролэ, – сознался Бриссак.

– И я, – сказал Ришелье.

– И я, – прибавила Сале.

– Однако он был очень в вас влюблен, – напомнил ей маркиз де Креки, – он повсюду вас преследовал.

– Я ужасно его боялась!

– Есть чего бояться, – прибавил аббат де Берни.

– Доказательством тому может служить случай с мадам де Сен-Сюльпис, – подтвердила Кино.

– О, это ужасно! – вскричала Сале.

– Разве это правда? – спросила Госсен.

– Да, – отвечал де Берни, – я сам видел, как умерла несчастная женщина. Я принял ее последний вздох, и, хотя тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я до сих пор слышу крики и проклятия жертвы!

– Граф де Шаролэ убил ее?

– Ради собственного удовольствия.

– Расскажите же!

– Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпис было платье из индийской кисеи; граф де Шаролэ взял подсвечник и поджег его [2] , чтобы доставить себе удовольствие наблюдать, как сгорит женщина.

– Негодяй! – закричали Комарго, Сале, Софи, Госсен и Дюмениль.

– Это истинная правда! – подтвердила Кино.

– И она сгорела? – спросили все.

– Да! А меня позвали к ней в ту минуту, когда она умирала, – сказал аббат.

– И такие ужасы творит принц крови! – возмутилась Дюмениль.

– Потомок великого Конде! – прибавила Кино. – Брат герцога Бурбона!

– В ту самую ночь, когда граф совершил эту гнусность, – вспомнил Ришелье, – его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом валялась его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто никогда так и не узнал, кто отомстил за бедняжку.

– А кого граф обвинял? – спросила Софи.

– Никого. Он и сам не знал, кто его наказал таким отвратительным способом.

– Однако он дешево отделался. Всего лишь принял ванну, – с иронией сказал аббат де Берни.

– Из крови? – спросила Кино.

– Как из крови? – повторила Дюмениль.

– Конечно. Это давняя привычка графа.

– Он принимает ванны из крови?

– Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

– Неужели граф де Шаролэ?..

– Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из бычьей крови.

– Однако говорят и кое-что иное, – заметил Таванн.

– И, может быть, не напрасно, – прибавил Ришелье.

– Что же говорят? – с нервным смешком спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

– Говорят, что эти ванны, которые надо принимать только в последнюю пятницу каждого месяца, состоят из трех четвертей бычьей и из одной четверти человеческой крови.

У всех присутствующих на лицах отразился ужас.

– Кроме того, – уточнил маркиз, – человеческая кровь должна быть кровью ребенка.

– Какой ужас! – вскричала Сале.

– И граф совершает подобное для поправки своего здоровья?! – воскликнула Дюмениль.

– Полагаю, в надежде помолодеть, – заметил герцог Ришелье.

– Если бы король об этом знал!

– Он не знает – никто не осмеливается ему об этом сказать.

– Довольно, не будем говорить об этом, – заявила Госсен с выражением глубокого отвращения.

– Скажите мне, месье де Таванн, почему ваш друг, Рыцарь Курятника, вдруг сделался врагом графа де Шаролэ?

– Почему… не знаю, – задумался виконт, – но это легко понять. В последний год каждый раз, после того как граф позволит себе какую-нибудь подобную выходку, например стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, пытать женщин, которых он любит, на дверях его отеля ночью появляется афиша с очень несложным текстом: «Шаролэ – подлец» и подписью: «Рыцарь Курятника». Вы догадываетесь, что афиша недолго остается на дверях. Граф никак не мог застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, прервал рассказ виконта.

– Похоже, зовут на помощь, – проговорил маркиз де Креки, вставая.

– Да, это стоны, – подтвердила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен уже отворил окно.

– Ничего не видно! – воскликнул он.

– Да, не слышно больше ни звука! – согласился герцог де Бриссак.

«Бонбоньерка» Комарго находилась на углу улицы Трех Павильонов и Жемчужной, вход в отель был с улиц Трех Павильонов, но отель стоял между двором и садом, а часть здания выходила на Жемчужную улицу. В этой части находилась столовая; окна были обращены на улицу.