Рыцарь курятника
Шрифт:
– Хохлатый Петух! – сказал он шепотом, но тоном странно твердым. – Сегодня вечером мы вступим на новый путь!
– Патрон! – отвечал молодой человек. – Вы удостоили меня доверием – я буду его достоин!
– Ты знаешь половину моих тайн.
– А моя преданность всецело принадлежит вам.
– Я верю.
То, что теперь называется ресторанами, называлось в старину кабаками, и среди самых знаменитых в Париже был кабак «Царь Соломон». Тридцать лет за столами его кутили принцы крови, вельможи и буржуа; он занимал весь дом на улице Шостри, на углу улицы Тиршан.
В половине седьмого вечера яркий свет освещал внутренность кабака. В полуподвале размещались лавка, кухня и сад с боскетами. На первом этаже располагались обширные залы для больших обедов; на втором этаже – отдельные номера.
В седьмом номере середину занимал стол, на котором было приготовлены четыре прибора. Два канделябра на камине и два других на столе освещали комнату. Хотя на столе было четыре прибора, в комнате находились только две особы: мужчина и женщина. Женщина, высокая, красивая, нарядная, с бесстыдным взглядом и развязными манерами, была та самая,
которую встречали в обществе Рыцаря Курятника и которую публика называла просто Бриссо. Она сидела у камина в большом кресле и грелась у огня. На камине стояли графин и стакан, оба наполовину наполненные.
Мужчина, сидевший или скорее лежавший в кресле, был высок, худощав; лицо у него было утомленное, губы полные, глаза круглые и маленькие, взгляд хитрый, пресыщенный. На нем был костюм дворянина, когда-то щегольской, но теперь грязный и заношенный. Вытянув одну ногу к огню, а другую положив на стул, он держал в руке стакан, наполненный содержимым одной из трех бутылок, стоявших на столе.
– Ventre-de-biche, Бриссо моего сердца, любовь моих воспоминаний и воспоминание моей любви, – проговорил он. – Ты не ожидала, что будешь сегодня ужинать со мной?
– Действительно, я думала, что ты настолько окружен кредиторами, – отвечала Бриссо, – что не осмелишься и носа высунуть из дома.
– Ошиблась, моя красавица! Кстати, если я тебе говорю «ты», не слишком этим гордись: я имею привычку говорить «ты» всем, с кем ужинаю.
– Тогда ты должен «тыкать» всему Парижу.
– Но если я говорю тебе «ты», то тебе совершенно незачем так же обращаться ко мне. Ведь в моих жилах течет дворянская кровь.
– Да, но, когда к тебе пристают и ты нуждаешься в десяти луидорах, ты согласишься выслушивать от меня что угодно, только бы я дала тебе взаймы.
– А когда тебе нужно проткнуть шпагой кого-нибудь, кто тебя стесняет, разве я не к твоим услугам? Если я тебе даю взаймы мою ловкость и мужество, то ты, кажется, вполне можешь одолжить мне немного деньжат.
– Я только ради этого тебе и одалживаю.
– Зачем же тогда так фамильярничать со мною, обращаться ко мне на «ты»…
– Оставь меня в покое! Если ты еще будешь дразнить меня, я разнесу по всему Парижу, что Вольтер дает тебе пенсию в сто луидоров за то, чтобы ты аплодировал его трагедии.
– Можешь рассказывать, кому хочешь. Вольтер неблагодарный…
– Ах, и он отказал тебе в кредите?
– А, кстати, он мне уже не нужен: я теперь самое счастливое существо во всей Франции и Наварре.
– Каким образом?
– Со вчерашнего дня у меня есть отель, сад, слуги, лошади, экипажи и я к черту послал всех моих кредиторов.
– Где же твой отель, я приеду к тебе с визитом!
– В Тампле [10] , у принца Конти. Его высочество просил меня занять комнату в его отеле, что чрезвычайно удобно, потому что Тампль, как жилище принца крови, неприкосновенен и я из моего окна могу орать прокурорам и агентам месье Фейдо все, что захочу, а они не смогут сделать ничего, кроме как кланяться мне, как дворянину дома принца.
10
Парижский Тампль был тогда местом жительства великого приората Мальтийского ордена, и принц Конти, который был великим приором Мальтийского ордена, жил в Тампле, который по уставу сделался жилищем неприкосновенным.
– Ты дворянин дома принца Конти?
– Да. Я, Шарль Жак Луи Огюст де Рошель, кавалер де ла Морлиер, родившийся в Гренобле 12 мая 1701 года [11] от благородной и старинной фамилии, имею честь занимать должность в доме принца Конти.
– Должность… какую?
– Человека любезного, приятного и услужливого.
– А! Ты ему нужен, это понятно.
Морлиер опорожнил свой стакан.
– Просто дикая мысль, – продолжала Бриссо, – принцу взять к себе такого человека…
11
Ла Морлиер был основателем лиги «клакеров» в театрах. Он заранее продавал авторам свою похвалу или осуждение, и могущества его так опасались, что Лекен, Превиль, Адриана Лекуврер, Клерон и другие очень боялись его критики. Умер в 1785 году в крайней нищете.
– Молчи! Не забывай, с кем ты говоришь.
– Кто тебя представил принцу?
– Я сам. Представь себе, в настоящее время я нахожусь в дурных отношениях с Вольтером, с начальником полиции, с коллегией клермонтских иезуитов, с моими кредиторами, которые гоняются за мной, как собаки за кабаном. Желая обрести спокойную жизнь, я однажды утром принарядился, надел на шею орден Спасителя [12] и отправился к его высочеству.
– Он тебя принял?
– Очень любезно. Принц завтракал…
12
Архивы полиции объясняют, как такой человек получил орден. Португальский посланник, маркиз де Помбал, дал ему этот орден в благодарность за какие-то шпионские сведения. Во Франции люди высокого звания, имевшие этот орден, после этого перестали его носить.
– И пригласил тебя?
– Нет, но он выслушал меня. И вот что я ему сказал.
Морлиер встал и принял позу, которую он, вероятно,
принимал, когда говорил это принцу Конти.
– Монсеньор, я пришел предложить вам дело, которое считаю превосходным. В положении принцев есть разные поступки, попытки, розыски, фантазии – словом, потребности, которые нельзя удовлетворять, и действия, которые невозможно предпринимать по своему желанию и по своей воле. Поэтому каждому принцу крови следует иметь возле себя преданного служителя, которого можно было бы использовать в случае надобности, который имел бы имя, приличное звание, но подмоченную репутацию. Этот полезный человек, который все видел, все читал, все знал, все испробовал, который и годится на виселицу, и бывает в хороших домах, у которого есть друзья во всех классах общества, который может совершить как хороший, так и дурной поступок, который не боится ни черта, ни полиции, ни удара шпаги, ни Бастилии, этот человек, единственный в своем роде специалист – я! Я – кавалер де ла Морлиер, я – служивший в мушкетерах, я – имеющий другом Шаролэ, Бульона, Рогана, Монморанси, Тремуйля, я – присутствовавший на ужинах Ларошфуко, Коссе, Креки, Мальи, Бово, Бофретона, Ришелье, я – промотавший отцовское наследство для того, чтобы не иметь с ним хлопот, я, наконец, знающий все, видевший все, делающий все! Поверьте мне, монсеньор, возьмите меня к себе: второго, подобного мне, вы не найдете.
– Бесподобно! – восхитилась Бриссо. – А что сказал его высочество?
– Его высочество понял, чего я стою, и предложил мне комнату в Тампле, в которой я и обосновался вчера [13] .
– Браво! А я-то думала, что ты шутишь.
– Это святая истина, повторяю. Никогда я еще не был так спокоен. За сим, милый и старинный друг, наполни мой стакан, потому что мои бутылки пусты. За твое здоровье!
– Объясни мне теперь, зачем ты пригласил меня поужинать?
13
Исторически верно. Принц Конти держал Морлиера на своей службе более двадцати лет.
– Что? – с удивлением спросил Морлиер.
– Я спрашиваю: зачем ты пригласил меня ужинать?
– Прости, но, кажется, я должен задать тебе этот вопрос.
– Как?
– Ведь ты мне написала, чтобы я был здесь в шесть часов вечера сегодня, в кабинете номер семь, в кабаке «Царь Соломон».
– Ты шутишь!
– Как?
– Это ты мне написал!
– Нет.
– Да.
– Вот твое письмо!
– А вот твое.
Морлиер и Бриссо обменялись письмами, которые каждый держал в руке; оба развернули их в одно время, прочли, потом подняли головы, и их удивленные взгляды встретились. Они выглядели до того комично, что оба громко расхохотались.