Чтение онлайн

Остальные трудности были скорее технического порядка. Судя по описаниям гидрологов, под сплошным льдом толщиной 1,5–2 метра находится слой ледяных кристаллов, свободно плавающих в толще воды. Этот так называемый внутриводный лед иногда встречается в огромных количествах. Не станет ли слой ледяных кристаллов, своеобразная ледяная каша, непреодолимым препятствием для погружений? Сможем ли мы пробиться через него? Не знали мы также, светло или темно подо льдом. Если там темно, то придется использовать громоздкую и непроверенную систему подводного освещения, что сразу затруднит работы. Теперь, когда каждый час приближал нас к южному полушарию, снова, и куда с большей остротой, встал вопрос о косатках. Каждый, кто уже бывал в Антарктиде, считал своим долгом рассказать нам о том, как он видел косаток, а некоторые вообще вместо приветствия обращались к нам с вопросом: «Ну как, скоро вас косатки съедят?» Многие рассказы, которые следовали за этим, отличались большой выразительностью. Один из геологов сообщил, что когда его товарищ работал на берегу острова Хасуэлл (в наших планах как раз значились погружения у этого острова), косатка подплыла к нему, наполовину выскочила из воды и щелкнула громадными челюстями прямо у него за спиной. Тракторист рассказывал, что косатка выглядывала из-подо льда рядом с ним и рассматривала его, он же изо всех сил бил ее по голове толстым металлическим стержнем. Не было оснований сомневаться в правдивости этого рассказа, так как его подтверждали несколько очевидцев — и это не было розыгрышем. Другие рассказы тоже изобиловали яркими деталями, вроде огромных зеленых глаз косатки размером с блюдце. Каждый прочитавший какую-нибудь книгу об Антарктике — в судовой библиотеке их было немало, — шел к нам показывать то место, где говорится о косатке, в желудке которой нашли 13 тюленей и 14 дельфинов. Насколько я мог выяснить, это сообщение кочует из книги в книгу, начиная с дневников выдающегося полярного исследователя Роберта Скотта. Однако же и Скотт косатки не вскрывал, а ссылается на еще более старую книгу о китах, изданную в шестидесятых годах прошлого века, так что сами эти сведения довольно сомнительны. В общем же после таких сообщений легко было понять, что существуют куда более простые, приятные и дешевые способы самоубийства, чем погружения в Антарктике. Были, впрочем, и успокаивающие рассказы. Так, один из гидрологов сказал, что косатку за две зимовки он видел всего раз, да к тому же далеко от берега.

Все рассказы о косатках мы аккуратно разделили на три типа. К первому отнесли явно неправдоподобные истории, чаще всего происходящие не с самим рассказчиком, а с его близкими друзьями и знакомыми. Рассказ о косатке, выскочившей на берег и чуть не съевшей геолога, — хороший образец истории такого рода. Косатка едва ли может выпрыгнуть на берег и схватить там что-либо: она питается только в воде, к тому же животные такого размера избегают подходить к берегам, так как они могут сесть на мель и погибнуть.

Рассказы второго типа, вроде рассказа тракториста, вполне правдоподобны, и сомневаться в них не приходится. Дело, однако, в том, что они основаны на ошибке: за косатку принимают небольшого кита, малого полосатика или, как его еще называют, минке. Малый полосатик вообще не имеет зубов и питается мелкими рачками и рыбой, пропуская воду через китовый ус. Горло этого кита имеет всего несколько сантиметров в диаметре, и при всех усилиях он не мог бы проглотить не только что человека, но даже крупную рыбу. Минке, в отличие от косатки, встречающейся в основном в открытом море и редко заходящей под лед, значительную часть своей жизни проводит у кромки льдов, часто заплывая на несколько километров в глубь ледяных полей. Удивительное чутье позволяет ему находить небольшие разводья и трещины, и он высовывает оттуда свое острое рыло, чтобы подышать. Этот кит нисколько не боится человека, и на одной из зарубежных зимовок даже был основан клуб «Похлопай кита по морде». В члены клуба принимали того, кто хлопнет по рылу кита, высовывающегося из трещины. Малый полосатик формой тела и спинного плавника сильно отличается от косатки, но их все-таки часто путают не только в рассказах, но и в книгах об Антарктике.

Наконец, рассказы третьего рода исходили от тех, кто безусловно мог отличить косатку от полосатика. Во всех этих случаях косатку видели довольно далеко от берега и редко, примерно один-два раза за летний сезон. Эти сведения подтверждали, что косатка — действительно ужасный морской хищник — хотя и редко, но встречается летом у берегов Антарктиды, и с этим приходилось считаться.

Стандартным вопросом было: «А подводное ружье у вас есть?» Ружья для охоты на рыбу, в том числе пороховое ружье с очень сильным боем, у нас были. Однако трудно было бы изготовить ружье, способное серьезно повредить косатке, так как, например, кости ее черепа толще 10 сантиметров. Даже если бы такое ружье было сделано, его вряд ли удалось бы пустить в ход. Водолазная маска сильно сужает поле зрения человека под водой, и скорее всего аквалангист увидит косатку уже после того, как она откусит у него руку или ногу. Мы больше надеялись на обычный боевой карабин, из которого намеревались стрелять в косатку, если она появится вблизи места погружений. Косатку хорошо видно издали, у нее высокий, до 2 метров, спинной плавник, который она часто высовывает из воды. Как и все дельфины, косатка дышит воздухом и обычно плавает под самой поверхностью воды — мы рассчитывали, что всегда увидим косатку раньше, чем она нас, и успеем выйти из воды. Наша теория, казалось, была совершенно безупречной, но окончательно этот вопрос должен был решиться на месте. Только в Антарктике станет ясно, кто прав и можно там погружаться или нет.

Хотя наши основные работы должны были начаться только в Антарктике, уже в тропиках следовало приступить к исследованиям, правда, довольно далеким от главных наших задач. Предстояло выполнить определение теплоустойчивости мышечной ткани тропических рыб. Ловить рыбу на ходу судна было невозможно, и сделать эту работу мы собирались в Дакаре, если удастся поймать достаточное количество живых тропических рыб. Несколько лет назад в Институте цитологии АН СССР было обнаружено, что у большинства животных способность тканей выдерживать высокую температуру постоянна и не зависит ни от возраста животного, ни от условий его роста, ни от температуры среды, в которой оно обитает. Лягушки, живущие в холодных озерах за полярным кругом и в горячих ключах, имеют одинаковую теплоустойчивость тканей. Была найдена новая биологическая характеристика вида, не менее важная, чем форма тела, размеры и окраска или другие наружные (морфологические) признаки. Выяснилось, что в некоторых случаях внешне одинаковые животные обладают различным уровнем теплоустойчивости, образуя два разных биологических вида. Величина теплоустойчивости несет сведения о происхождении животных: виды, в далеком прошлом имевшие тропических предков, показывают более высокую теплоустойчивость, чем организмы, возникшие в холодных водах. Сделано уже много определений теплоустойчивости, но сведений о животных тропиков мало, а об обитателях всегда холодной Антарктики нет совсем. Хотя мы и не были специалистами-цитологами, нам предстояло получить хотя бы первые, самые ориентировочные данные по рыбам Антарктики и, если удастся, тропиков.

Определение теплоустойчивости сравнительно несложно, и его обычно делают на одной из мышц рыбы. Рыбу быстро убивают, вырезают определенный мускул и выдерживают его в термостате в специальном растворе до тех пор, пока он не перестанет сокращаться в ответ на электрическое раздражение. Проделав такие опыты при разных температурах, можно после статистической обработки получить формулу, определяющую зависимость времени жизни мышцы от температуры, иначе говоря, теплоустойчивость. Этим мне и предстояло заняться в Дакаре.

Прошли две недели плавания, и наш корабль подошел к сенегальскому порту Дакар. Здесь предстояло пополнить запас пресной воды, закупить фрукты и овощи. «Обь» встала в порту за каменным волноломом, защищающим причалы от волн открытого моря. Пока капитан выполнял портовые и таможенные формальности, на берег никого не выпускали, и мы попыталась половить рыбу с борта корабля. Закинули восемь удочек и стали ждать. Рыбы не было и в помине, и скоро стало ясно, почему. Вытащили одну удочку, она была вся перемазана мазутом и нефтью, вторая тоже. Стало очевидно, что для ловли на удочку это место вряд ли подходит. Решили отложить лов до вечера и попробовать ловить рыбу на свет, а пока, так как с судна уже начали выпускать на берег экипаж и членов экспедиции, пошли посмотреть город. О Дакаре нужно или рассказывать много, или не рассказывать ничего. Это африканский город на африканской земле, со своими противоречиями и контрастами, торговлей и искусством, населением всех цветов кожи, ультрасовременными зданиями и лачугами. Едва ли после двух дней, проведенных там, можно рассказать об этом, не допуская ошибок и преувеличений.

Вечером вернулись на корабль. Тропическое солнце, почти вертикально скатываясь с неба, исчезло за крышами города. Мгновенно, без сумерек, стало темно. В порту зажглись натриевые лампы, заливающие все вокруг мертвенно-желтым светом.

Лаборатория для определения теплоустойчивости была подготовлена еще во время перехода до Дакара. Дело стало только за рыбой. С кормы судна опустили в море полукиловаттную лампу с патроном, обмазанным водонепроницаемой смолой и обмотанным изоляционной лентой. В мутноватой воде образовался освещенный круг диаметром около четырех метров. Спустя несколько секунд в этом круге мелькнула тень, потом еще и еще. Это подплывали привлеченные светом небольшие рыбки. Точно стая комаров, они кружились рядом с лампой. Саша осторожно забросил в воду сетку, натянутую на металлический обруч. Р-раз! — и на палубе забились первые несколько рыбок. Я пошел в лабораторию, чтобы пустить термостаты, и попросил принести туда ведро с рыбками. Прошло несколько минут, но никто не появлялся. Вновь вышел на палубу. Выяснилось, что возникли непредвиденные трудности. У лампы скопились тысячи рыб, и наши добровольные помощники, собравшиеся на лов, непрерывно вытаскивали их на палубу. Но, оказавшись в ведре, рыбки начинали бешено метаться и погибали через 2–3 минуты, а для опытов требовалась живая и здоровая рыба. Впрочем, причина гибели оказалась очень простой — в одно ведро сажали слишком много рыб. Теплая вода содержит мало растворенного кислорода, и многочисленные рыбки, мечущиеся в ведре, расходовали его очень быстро, а потом погибали от удушья. Пришлось беспрерывно менять воду. К сожалению, палубная магистраль морской воды была отключена и чтобы втащить ведро на палубу, его приходилось поднимать на почти десятиметровую высоту. Теперь дело пошло на лад, мы сажали в ведро по 2–3 рыбки и тотчас ставили его под струю морской воды. Это сразу дало результаты, рыба перестала погибать, и можно было приступить к определению теплоустойчивости.

Несмотря на то, что была ночь, внутри судна стояла жара; я собрал вентиляторы со всех лабораторий и расставил их вокруг, но от этого стало ненамного легче. В одних плавках, потный, пытающийся вырезать из крошечной рыбки почти микроскопический мускул, я, должно быть, представлял странное зрелище. Впрочем, смотреть было некому; кроме нас и наших добровольных помощников, все спали после утомительного дня, проведенного в Дакаре.

Закончив первые проверочные опыты и убедившись, что вся аппаратура работает хорошо, я приступил к определению теплоустойчивости. Теплоустойчивость оказалась не особенно высокой — первую серию опытов я провел при температуре 36°. Потом настроил термостат на 34°, и пока он остывал, в работе образовался небольшой перерыв, можно было выйти на палубу.

Рыбная ловля была в самом разгаре. У лампы, казалось, кипел рыбный суп. Стаи мелкой сардины прорезали более крупные, сантиметров тридцать длиной, рыбки, удивительно напоминающие меч-рыбу. Между рыбами бодро сновали плавающие крабы, задние конечности у которых превращены в своеобразные весла. По своей подвижности и поворотливости крабы почти не уступали рыбе, но, в отличие от нее, неплохо чувствовали себя даже в переполненных ведрах; в воде, лишенной кислорода и полной дохлой рыбы, они тотчас принимались за еду. Для опытов и для коллекции рыбы было собрано уже вполне достаточно, ловить продолжали, чтобы попробовать замариновать сардину, и из спортивного интереса.

Я вновь спустился в лабораторию и провел серию опытов при 34°; теперь следовало отрегулировать нагреватель термостата на 32°. Изменил регулировку, но температура почти не понижалась, посмотрел на стенной термометр — в лаборатории 32,2°. Опыты при этой температуре я провел, не пользуясь термостатом, хотелось выполнить еще серию при 30°. Но как? Температура воды в водопроводе оказалась 31,8°, в холодильнике вместо льда — немного тепловатой воды. Пришлось отказаться от продолжения экспериментов, тем более что ориентировочные данные уже были получены.