Чтение онлайн

Китти был младшим в этой компании. Чтобы его не поймали сразу же, он уселся в развилине тонкого сука. Сук немного наклонился. Когда Шива стал подползать к Китти, чтобы осалить, тот подвинулся еще дальше к концу, все время поглядывая в сторону Раджи и Мутху. Он сердился на них: почему они медлят? Давно им пора спрыгнуть и подальше забросить палку, за которой Шиве придется бежать. Когда Шива потянулся, чтобы осалить его, Китти в отчаянии решился перепрыгнуть на ветвь, что была пониже, но верхняя ветвь, за которую он держался, обломилась, и он сорвался, ударившись при падении левым локтем о сук. Все ребята тотчас же спрыгнули вниз и помогли ему сесть. Китти упал на мягкую землю и, чувствуя, что не ушибся, сразу же встал. Мгновение спустя что-то словно сдвинулось у него в локте, и руку пронзила острая боль. Он снова сел и заплакал. Ребята кое-как довели его до дому и ушли. Боль теперь стала непереносимой, и он не переставая плакал. Камаламма не знала, что делать. Решив, что он, наверное, сломал руку, она посадила его к себе на колени и ласково гладила по голове. Даже легкий толчок причинял ему мучительную боль. Утомление все же взяло свое: наплакавшись, Китти так и заснул у тети на коленях.

Вечером дядя, ощупав локоть, сказал, что это, должно быть, растяжение. Он послал Ломпи с Силлой в Говалли за Бандиговдой, чтобы тот пришел осмотреть поврежденную руку. Бандиговда явился, когда тетя кормила Китти, который сидел у нее на коленях. Дядя усадил Бандиговду к себе на койку и поговорил с ним, дожидаясь, пока Китти поест. Затем Китти подвели к Бандиговде; Китти не отрывал взгляда от его лица — заросшего колючей щетиной, — которое он так часто видел раньше. Кривой Бандиговда, отвлекая внимание Китти, долго растирал его руку маслом — и вдруг резко дернул ее. Китти вскрикнул. Обмотав руку вощеной бумагой, Бандиговда наложил на нее тугой бамбуковый лубок и удалился.

Ночью рука ныла, боль не давала заснуть. Ломпи и Силла легли спать на веранде. Перед тем как уйти, дядя предупредил:

— Смотри не снимай повязку. Будет туго — терпи. Не то опять локоть вывихнешь.

Сложив два-три сари, тетя подсунула их под больную руку, чтобы ей было мягче. И все-таки руке было тесно и больно. Во дворе залился лаем Монна.

Ломпи постучал к ним в дверь и позвал:

— Камалаваре!

Тетя пошла открывать. Китти затаил дыхание, услышав чьи-то всхлипывания. Оказалось, это Кальяни, мачеха Наги. Пока тетя прибавляла огня в лампе и спрашивала у Кальяни, что случилось, Китти разглядывал ее. Волосы у нее были растрепаны, на руке не осталось ни одного браслета, на лбу вспухла шишка. Она навзрыд плакала. А когда она показала, какие рубцы от ударов кнутом остались у нее на бедрах, Китти обожгло: словно это его отхлестали. Семь-восемь страшных полос чернели на ее светлых бедрах. Тетя тоже чуть не плакала. Смазывая раны маслом, она посочувствовала Кальяни:

— Это же зверь! Так отхлестать тебя! Как скотину!..

— Он придавил мне голову каменной плитой. Нет, я больше не вынесу такой жизни, Камаламма. Брошусь в пруд или в колодец…

— Разве можно так говорить, Кальяни? Это случилось в несчастливую минуту, вот и все. «Смеем ли мы отказаться есть то, что сами просили?» Что мы такое? Котомка с прахом, которую и так выбросят после каких-нибудь нескольких дней жизни на этой земле. Вставай, нельзя ложиться спать на голодный желудок. Поешь.

Кальяни немного поела и принялась подробно рассказывать с самого начала. Если у Кальяни имелся в деревне по-настоящему близкий человек, то это была Камаламма. Сколько раз Кальяни совсем было решалась проститься с жизнью, но тихие уговоры Камаламмы придавали ей мужества пожить еще немного. Кальяни рассказывала все как есть, без утайки. Китти жалел ее. Повязка больно стягивала руку. Тетя говорила:

— Ложись спать, Кальяни. Пускай он придет за тобой утром. А я и твоей свекрови пару слов скажу. Как можно так жестоко обращаться с женщиной только потому, что это чужая дочь? Ты до сих пор не спишь, Китти?

Тетя укрыла его и стала ласково гладить по голове, чтобы он уснул. Локоть по-прежнему болел. Китти было слышно, как постанывает Кальяни. За что ее так страшно избил отец Наги? Дядя и то так не бил… может, он и Наги отстегал… Китти вспомнил злобную старуху в доме Наги и подумал, что это, наверно, она во всем виновата. Ведь это же настоящая ракшаси — ведьма: ногти у нее длинные, грязные, похожие на когти; глубоко запавшие глаза вечно слезятся; из беззубого рта стекает на подбородок красный сок бетеля; лицо, руки, ноги покрыты морщинами… Китти вспоминал, вспоминал и лишь много позже забылся беспокойным сном.

Дома стало совсем невесело. У Китти от этого портилось настроение. Даже работники и те ходили молчаливые и подавленные. Наступил праздник Санкранти — и прошел скучно, без радостного оживления. Совсем не так, как Дипавали с его праздничной суетой! У всех в деревне выросли на токах горы зерна, всюду раздавались песни и веселые возгласы. Китти подошел к краю веранды и бросил взгляд в сторону их собственного тока. Там по-прежнему темнели огромные кучи пепла — безрадостное зрелище! Китти было до слез досадно. Хотя локоть у него еще побаливал, Китти размотал повязку — сил не было терпеть, как она стягивала руку, — и выбросил вощеную бумагу вместе с бамбуковым лубком. Ему надоело столько дней сидеть дома. Он отправился проведать Наги. На веранде лежала бабушка Наги и надсадно кашляла. Остановясь во дворе, Китти крикнул:

— Аджи, Наги дома?

Бабушка приподняла голову и посмотрела в его сторону:

— Кто это?

Китти подошел ближе. От старухи шел дурной запах. Она хрипло спросила:

— Это ты, Китти?

— Я, аджи… А почему вы легли спать, аджи?

Старуха велела ему подойти еще ближе и, откинув одеяло, показала гноящуюся рану на руке.

— Натолки мне бетелю с орехами, — сказала она и вытащила из-под изголовья мешочек с бетелем. В последнее время Китти терпеть не мог эту бабку. Он думал, что это из-за нее так достается Кальяни и Наги. И поэтому не раз желал ей смерти. Но сегодня ему стало ее жалко. Он вспомнил, как сочился гной с кровью из раны, и его чуть не вырвало. Он принялся что есть силы толочь бетель, а закончив, спросил:

— Где Наги, аджи? — Узнав, что она на току, он пошел туда.

На току сгребали в кучи высевки. Там были Наги, ее мачеха и человек семь-восемь работников — все эти работники были ему знакомы: они служили в доме его дяди. Наги с маленьким совком из кактуса в руках сгребала высевки в кучи вместе с неприкасаемой Нингой, которая тоже работала у них. Увидев Китти, Наги собралась и ему дать совок, но Кальяни остановила ее:

— Не надо, не бери, Китти. Волосы себе запылишь. Да и рука у тебя…

Не дав ей докончить, Китти выхватил из рук Наги совок и принялся усердно работать, показывая, что рука у него совсем прошла. Неприкасаемый Ханума, повернувшись к Кальяни, громко сказал:

— Посмотри-ка на дочь. Она уже впрягает в работу своего мужа!

Все дружно рассмеялись. Китти и Наги смутились… Впрочем, они не стали бранить Хануму, хотя и рассердились на него: ведь это он сплел им из тростника две маленькие горагу — непромокаемые шапки, без которых в дождь не выйдешь на улицу. Китти отшвырнул совок и подошел к Кальяни. На его смазанных маслом волосах уже осел слой пыли.

— Вот видишь, Китти, что я тебе говорила? Смеркается уже. Шел бы ты домой, пока еще светло. Тетя, наверно, обыскалась тебя. — Кальяни вытерла ему голову краем сари. — Смотри, скоро стемнеет.

Китти пошел домой. В воображении ему рисовалось, как он тоже, не сгори их скирды, делал бы все это на их собственном току вместе с Силлой, Ломпи и Бхоги. Проходя мимо чавади, он заметил поодаль огромную груду срубленных деревьев и бамбуковых жердей и догадался, что это материал для сцены — помоста, на котором будут играть спектакль. Добравшись до дому, он увидел, что на веранде сидят и беседуют его дядя и Ситарамайя.