Чтение онлайн

Отец умер 13 ноября 1948 года в Бомбее. Мать пережила его на несколько месяцев.

Наш дом отстроен — правда, до прежнего ему далеко. На мизерную ссуду удалось построить лишь маленькую хибару, крытую жестью. В ней живут Рамчандра с семьей и Дину. Рамчандра учит детей в деревенской школе. Он постоянно носит рубаху и шапочку из домотканой материи и слывет активным работником партии Индийский национальный конгресс. Дину так и не получил высшего образования. По закону о землевладении, мы должны сами обрабатывать свою землю. Этим и занимается Дину. На прошлых выборах в панчаят он выставил свою кандидатуру, но не был избран. Даже потерял свой денежный залог. Он был единственным кандидатом-брахманом.

Ни один из восьми сожженных домов так и не был отстроен в прежнем размере. Рамукека уехал из деревни — он открыл лавку канцелярских принадлежностей в районном центре.

У Ешванты теперь нет в Нандавади никого из близких. В течение каких-то трех лет он потерял отца, мать и брата. Дом он продал. Его купил адвокат Дхондопант. Вдова Анны с детьми живут в Пандхарпуре.

Дхондопант умер совсем недавно. Гопу продал ферму, землю и дома в Нандавади и отгрохал себе большое бунгало в Пуне. Сам он живет наверху, а в нижний этаж пускает жильцов.

Редко-редко езжу я теперь в нашу деревню. Мои дети считают своей родиной Пуну.

Gopinath Mohanty

Identity

Перевод с английского М. Салганик

Редактор И. Клычкова

Деревня находилась в отдаленном уголке Ориссы, где земля испещрена болотами и изрезана целой сетью речек. Низину у морского берега каждый год затопляло, поэтому местность называлась Дхоя — залитая. В десяти милях от деревни за тремя речками и болотом проходила проселочная дорога. Ближе дорог не было.

Настал день выборов в Законодательное собрание штата и в парламент. В деревне размещался избирательный участок, и все, кто имел право голоса в этой деревне и еще в нескольких соседних, должны были сегодня прийти сюда.

Право голоса имела и мать Пеми. Как только рассвело, она встала и занялась собой. Рядом с ее домом был пруд. Мать Пеми сбегала к пруду, быстро окунулась и заспешила обратно, хотя обычно она подолгу плескалась в воде.

Дома она переоделась в сухое сари, а то, в котором купалась, повесила сушиться на балку под соломенной крышей. Сари повисло перед дверью как занавеска.

Дом ее был весь из глины. Она опустилась на глинобитный пол поближе к двери, где было светлее, открыла плетеную шкатулку, достала пакетик с рисом, освященным в храме Джаганнатха в Пури и высушенным потом на солнце. Женщина положила в рот рисинку, поднесла сложенные ладони ко лбу и склонилась к самому полу в немой молитве. Затем она сразу взялась за второй обряд, который неукоснительно совершала каждое утро после мытья, — нарисовала красный кружочек на лбу. Он означал, что женщина замужем и что муж ее жив. Кружок не только оповещал об этом мир, он еще и сулил ее мужу долгие годы жизни, счастье и благоденствие. Краска тоже хранилась в шкатулке, в крохотной деревянной коробочке. Мать Пеми вынула коробочку, открыла островерхую крышку и окунула палец в красный порошок. Глядясь в зеркальце, она поднесла палец ко лбу и прижала его точно посредине. Красный кружочек появился на лбу, как раннее солнце из тумана.

Из зеркала ей улыбнулось лицо сорокапятилетней женщины, всю жизнь прожившей в деревне. В нем не было ничего примечательного — обыкновенное лицо, какое можно увидеть в каждой деревне, где живут в нужде, надрываются от непосильного труда, рожают детей, растят их, всю жизнь хлопочут о семье, не заботясь о себе. Такие женщины соблюдают все приличия и все-таки живут с оглядкой, боятся, как бы не сказали о них дурного. Их можно видеть в любой семье — жизнь налагает отпечаток на их лица, они становятся похожими, как плоды с одного дерева, чуть-чуть различающиеся по приметам.

На этих лицах одинаковое выражение — наверное, так выглядели бы две женщины — беленькая и темнокожая — после целого месяца неотступных головных болей.

Могло показаться, будто в зеркале отражается не все лицо, а только часть его — узкая и длинная, похожая на ломоть спелой тыквы. Худые, сухие, увядшие щеки сходились к верхней губе, выдававшейся вперед и нависавшей над нижней, как крыша, съехавшая на покосившиеся старые балки. Верхняя губа лежала на трех торчащих вперед зубах, не закрывая их.

Из зеркала смотрели испуганные глаза. Можно было сразу догадаться: они никогда не вспыхивали огнем. Эти глаза смотрели, страдали, терпели, покуда терпелось, а потом заливались слезами. В них стояла темная, бездонная вода, замкнутая со всех сторон. Луч света редко проникал в эти глубины. Случалось, улыбка иногда озаряла лицо, но быстро таяла.

Волос на голове почти не осталось, а они все продолжали выпадать. Начинаясь над серединой лба и уходя до самой макушки — как красноватая дорога, проложенная через каменистую пустошь, поросшую чахлым редколесьем, — волосы делил пополам пробор.

Давно, когда волосы были еще длинными, густыми и блестящими, женщина разделяла их по этой линии, заплетая косы. Теперь дорога эта терялась в складках сари цвета золы, лежавшего на макушке, как повисшее на горизонте облако.

По краю сари шел узор из голубеньких цветочков, но сари претерпело столько стирок, что линялые цветочки стали уже почти неразличимы.

Мать Пеми все время помнила про выборы. Думая о том, какой это серьезный день, она испытывала непривычное чувство уверенности в собственной силе. Всю жизнь она была никем, но сегодня этому конец, сегодня она голосует.

Она размышляла о других женщинах в стране, таких, как она сама.

Женщина жила как тень, она шла по жизни, будто спрятав от нее лицо. Никому из мужчин, даже маленьким мальчикам, и в голову не могло прийти, что у женщины может быть собственное мнение, что ее нужно о чем-то спрашивать.

Старики говорили:

— Не слушайте женщин, они просто языками болтают.

Дети говорили:

— Не спрашивай мать. Ну что она тебе скажет?

Отец Пеми говорил:

— Женское дело — варить обед, готовить бетель, смотреть за детьми. Занимайся этим, и с тебя хватит. О чем еще женщине думать? Не о чем.

Если б одни мужчины — сами женщины тоже считали: все это правильно. В дни деревенских праздников они собирались у пруда поболтать, и выходило, что бог назначил женщине страдать, с судьбой не надо спорить, потому что спорить с ней бесполезно. Всякий раз, когда затевался разговор о женской судьбе, кто-нибудь из женщин обязательно повторял старую-старую присказку: