Чтение онлайн

Или вот первомайцы. Что они придумали? Обзавелись специальной установкой — дозаривателем, где зеленые помидоры досрочно превращаются в красные. Вот и гонят они их в город, на рынок, в рестораны почти на месяц раньше положенного срока, а в карман кладут солидные доходы от огородничества.

Ну, а в колхозе «Красный борец», у Гаврилова, депутата Верховного Совета республики, оборудован механизированный ток — прямо зерновая фабрика! Великолепно работают сушильные агрегаты. И стоит такой хлебный запах, что дыши — не надышишься. У них же с успехом применяют групповой метод уборки комбайнами. Как выйдет на одно поле пять-шесть степных кораблей — дух захватывает от величия, от могучей красоты…

Рассказывая о виденном на берегах Лузьвы, Максим незаметно для себя перешел к некоторым обобщениям. И выводы его были, в общем-то, ясны как день: кто нынче проявляет инициативу, смекалку, широко использует резервы производства, у того и дела лучше. Он помолчал секунду-другую, глядя куда-то в конец зала, подыскивая в уме нужные слова, и сказал, что считает сейчас, в новых условиях, самым главным и решающим — предоставление сельским специалистам, опытным кадрам максимальной самостоятельности в решении хозяйственных задач да еще повышение у каждого колхозника чувства ответственности за порученную работу. А то ведь как иногда бывает на практике? Областные и районные власти во многом отказались от голого администрирования, а в самих колхозах люди нередко без председательской указки и шага не сделают, специалисты избегают принимать самостоятельные решения…

— Это верно, при Шульпине так было заведено: все сам да сам! — выкрикнул сивобородый и оглянулся по сторонам, как бы ища согласных с ним.

Дед Блажов тоже сорвался с места и, размахивая руками, разгорячился, зачастил словами:

— Ты, сын, складно рассказываешь! Только в твоей речи — вроде правда и вроде неправда. Рядком соседствуют. Облегчение нам, колхозникам, большое дадено, никто не спорит. Государству нашему и партии поклон за это до земли-матушки. Прежнюю колхозную скудость и нонешний достаток и сравнивать нельзя. Однако же… Не все у нас чисто и гладко. Почему так получается? Вон в прошлом году нам предложили картошку всю вывезти, на семена нечего было обменять. Ты знаешь про все это? Знаешь. Стало быть, дома можешь мне зубы заговаривать, а тут — народ, понимать надо. Ну, а касательно нашенских колхозных специалистов, которые робкие и председательских указаний ждут, это ты верно подметил. Согласен с тобой полностью.

Дед Блажов сел так же внезапно, как и поднялся, чтобы возразить сыну. Максим нисколько не смутился, лишь заулыбался широко и открыто. Некоторое время в зале шумели, переговаривались. Илья Чудинов повернулся спиной к сцене, тетка Лопатиха шушукалась с женщинами и все качала головой. Марина, позванивая о графин, попробовала призвать гремякинцев к порядку, но на нее не обращали внимания. Шум сам по себе стих, будто летний дождь, как только Максим вытащил из кармана газету и потряс ею в воздухе. Он потер ладонью вспотевший лоб и произнес чуточку торжественно:

— Не будем, товарищи, открывать тут дискуссию. Я обещал вам прочитать про Гремякино. Так вот послушайте. Московскую газету достал, ездил аж на станцию. Завтра и вы получите…

И, откашлявшись, встав впереди трибуны, он принялся читать ровным, спокойным голосом. Это был очерк о деревенских делах, о малой русской реке Лузьве. Тишина установилась напряженная. Было удивительно слушать имена знакомых людей, названия колхозов, районных учреждений. А когда пошло описание Гремякина, его улиц и полей, все стали посматривать почему-то на Павла Николаевича, который сидел неподвижно, в застывшей позе. Чугункова что-то шепнула ему на ухо, он лишь тряхнул красивой головой и опять принялся внимательно слушать.

Когда Максим кончил читать, Люся Веревкина вместе с девушками громко захлопала в ладоши, их поддержали, все оживились. Сивобородый пасечник поздравлял деда Блажова, расхваливал его сына. А Максим стоял растроганный и как-то виновато, часто моргая, смотрел в зал. Потом на сцену поднялась Чугункова, стала рядом с ним, возле трибуны, спокойная, опрятная, в аккуратно повязанном платке.

— Хорошее слово сказал о своих земляках, — обратилась она к Максиму. — Спасибо тебе. Про хозяйственные наши резервы толково написал. И про нас, животноводов, а также про начавшееся строительство в Гремякине. Это ж нам всем поддержка какая. И вроде ответственность возросла, теперь-то уж хочешь не хочешь, а от написанного не отступишь. И хорошо, что Павла Николаевича упомянул… Защитил нужного Гремякину человека… И вообще, надо нам почаще собираться вот так-то в клубе. И тут я должна сказать, что затеяла все это Марина Звонцова. Вот, значит, какая молодежь подрастает. Светлее-то от нее становится вокруг…

И, улыбаясь, Татьяна Ильинична вернулась на свое место.

Максим ждал вопросов, но все уже поднялись, устремились к выходу. Вдруг нетерпеливо и звонко застучал карандаш о графин — это взволнованная, счастливая Марина решила остановить движение в зале. Громко, как на большом митинге, она объявила, что на этом вечер заканчивается, спасибо от всех гремякинцев Максиму Григорьевичу Блажову…

Давно завечерело, все тонуло в синеве сумерек, лишь деревья над крышами домов еще различались. Павел Николаевич и Максим стояли под фонарем на повороте улицы и разговаривали. Гремякино светилось огнями, особенно яркими и веселыми на новой улице за прудом…

— Спасибо, товарищ журналист, за поддержку! — полусерьезно, полушутя сказал Павел Николаевич, закуривая сигарету. — На пойму Лузьвы обратим внимание. Может, ты и прав: травы травами, а площадь под овощами там надо увеличить. Подумаем, прикинем, побываем еще раз у суслонцев. А вот в сельском строительстве единого рецепта быть не может. Тут я с тобой не согласен. Можно, конечно, проводить перестройку деревень циклами, построить сначала все хозяйственные помещения, потом культурно-бытовые, а уж после заняться и индивидуальными домами. Так многие делают. А мы решили строить сразу — и новый центр Гремякина, и новые улицы с жильем. Силенок хватит, подрядчик есть. Сейчас мы тратим на эти цели триста тысяч рублей, а можем удвоить, если не будут нам лимитировать стройматериалы. За пятилетку полностью обновим деревню, вот увидишь. Я хотел было возразить тебе еще в клубе, да встреча затянулась бы. А завтра, брат, уборку начинаем. В общем же — еще раз спасибо тебе, товарищ пресса.

Максим, благодушно-покладистый, сказал:

— Ладно, поспорим, товарищ председатель, в другой раз. А спасибо я тебе должен сказать. Если бы тогда вечером, на стройке, мы не разоткровенничались… Вдруг втемяшилось мне в голову: брошу журналистику, ну ее к бесу!

— Все мы человеки, все не из железа! — подумав, сказал Павел Николаевич.

Они помолчали, наблюдая, как гасли огни в клубе.

— Главное — что? Главное — всегда быть верным самому себе, — опять заговорил Максим, отвечая на какие-то лишь ему понятные мысли.

— Себе и людям, — после паузы уточнил Павел Николаевич. — Даже прежде всего людям, а затем себе, Максим…

Расходиться им не хотелось, они опять помолчали. Потом Павел Николаевич спросил:

— В город скоро вернешься?

Максим неуверенно пожал плечами:

— Не знаю. Еще не решил.

— А с женой как, помирился?

Теперь Максим нахмурился. Ему не хотелось об этом ни думать, ни говорить, и все же он признался:

— Понимаешь, на прошлой неделе согрешил я. Узнал, что в районе концерт дают областные артисты. Ну, и подался на попутной машине, чтоб увидеть ее, Софью. Сел в зале и жду. Вышла она на сцену, читала юмористический рассказ. О чем — убей, не помню. Все на нее смотрел. А потом, уж и не знаю как, у автобуса ее подкараулил. Ничего она, веселая, радостная. Прошлись мы с ней туда-сюда, о чем-то разговаривали. А, веришь ли, чужая, совсем чужая… Так что нечего мне спешить в свою пустую квартиру. Поживу у бати пока…

Павел Николаевич ни о чем не стал расспрашивать Максима, докурил сигарету, раздавил окурок о фонарный столб и только тогда произнес как-то милостиво и успокоительно:

— Что ж, поживи у нас, поживи.

— И поживу! — воскликнул Максим, вдруг почувствовав, что непременно надо до конца открыться перед этим человеком, который начинал его все больше интересовать. — Мыслишка в голове зародилась. Хочется пристальней за гремякинцами понаблюдать. Может, книгу о них напишу.

Он выждал, не скажет ли что Павел Николаевич. Тот посмотрел куда-то в сторону и стал прощаться: