Чтение онлайн

— Жатву начинает вторая бригада. Сразу четыре комбайна выйдет в поле. Приезжай, посмотришь.

Однако уйти председатель колхоза не успел: две женские фигуры приблизились — Чугункова и Марина. Они уже свернули было в переулок, Максим окликнул их. Когда те подошли к фонарю, он сказал Павлу Николаевичу:

— Вот мы спорим, доказываем, от чего зависит культработа на селе. И приводим тысячу причин: от экономики колхоза, от духовной зрелости людей, от умного председателя, от настойчивости и расторопности районных и областных властей. А я всегда говорил и буду говорить: от всех этих причин! Но прежде всего — от хорошего, инициативного культработника… Кажется, Гремякино наконец-то нашло неплохого заведующего клубом! По-моему, начало положено. А если как следует помочь Звонцовой — настоящий культработник получится. Ты ведь сторонник иметь свои местные кадры? Вот и давай, учи ее, не пожалеешь.

— Поживем — увидим! — уклончиво заметил Павел Николаевич и повернулся к девушке, как бы спрашивая ее, согласна ли она с такой поговоркой. — Скамейки — того, на ее совести. Да уж ладно, не будем об этом вспоминать.

Марина стояла и нерешительно улыбалась. Чугункова обняла ее за плечи, ласково шепнула:

— Я ведь тебе говорила: Гремякино — твоя судьба. И еще давала совет, помнишь? Умей ожидать. Без ожидания нельзя жить.

Свет от фонаря слепил, и Марина опустила голову. Ей была приятна похвала людей, которые пользовались большим уважением гремякинцев.

«Значит, я тоже чего-то стою, что-то могу!» — думала она, вертя на пальце ключ от клубного замка.

— Охо-хо, кто не позавидует молодости! — сказала Чугункова мужчинам, и трудно было понять, жалела ли она о чем или просто восхищалась девушкой.

— А я не всякой молодости могу позавидовать! — кривя губы, вдруг произнес Павел Николаевич. — Есть молодые люди, которые хотят весь земной шар обойти, а есть — слепые, как кроты. Есть такие, такие…

Он не нашел сравнения, махнул рукой. Но Чугункова и так поняла его: председатель в эту минуту вспомнил о своем сыне, обманувшем его надежды…

Все не спеша прошлись до школы, черневшей темными окнами. Там, опять под фонарем, они постояли некоторое время перед расставанием. Павел Николаевич закурил еще раз, был он очень серьезен, деловит, дым втягивал глубоко, а выдыхал не сразу, порциями. Внезапно, как бы вспомнив что-то срочное, неотложное, он повернулся лицом к Марине, медленно проговорил:

— Ты вот что, Звонцова… Насчет баяниста. Передай Чудинову, чтоб готовился к отъезду на курсы. Но смотри, не ошибись в нем. Другого никого не пошлем, так и предупреди его… И вот еще что… Фургон тебе на той неделе отремонтируют. Распоряжусь. А вообще, не стесняйся, заглядывай в контору почаще. Обещаю: будет тебе и белка, будет и свисток.

В его голосе звучали строгость и доброта, тревога и надежда. Марину это очень тронуло, она искренне воскликнула:

— Договорились, Павел Николаевич!

— Ну, тогда спокойной ночи! Завтра у нас будет денек горячий. Ох и люблю уборочную страду!.. Наверно, полководцы и председатели колхозов одним миром мазаны: спят спокойно после победы!..

Павел Николаевич разразился подзадоривающим смехом, как смеются, когда иронизируют над собой, и ушел вместе с Максимом в синеву, плотно заполнившую улицу.

Огоньки в Гремякине горели все так же приветливо и тихо, но их заметно поубавилось. В домах уже ложились спать.

— А ты, в общем, правильно входишь в нашу гремякинскую жизнь! — сказала Марине на прощание Чугункова.

Они уже подошли к ее двору; веранда ярко светилась, и было видно, как за столом ужинали, о чем-то разговаривая, Шура и ее муж-речник. Чугункова открыла было калитку, но Марина вдруг схватила ее за руку и испуганно ахнула:

— Болтушка я, вот кто! Растаяла от похвал. Самого главного у Павла Николаевича я и не выяснила. Совсем вылетело из головы!

— Чего еще, милая? — задержалась на минуту Чугункова, тоже встревожась.

— Да как же, Татьяна Ильинична! Привезет из роддома тракторист Василий Додов свою жену с ребеночком. Надо ж крестины в клубе устраивать. Деньги для подарка в конторе выделили, а я с Павлом Николаевичем ничего не обговорила. Ну, не болтушка я?

— Не приведи бог, какая! — в тон ей усмехнулась Чугункова.

— Вот я ж и говорю: не сдержу слова!

Закрыв за собою калитку, Чугункова поспешила утешить девушку:

— Крестины ж не к спеху, милая! Можно подождать. Я ведь и втолковываю тебе: ожидать-то всегда приятно!

В ответ Марина ничего не сказала.

В этот поздний вечер она долго гуляла на берегу Лузьвы, слушала таинственные шорохи, любовалась поднимавшейся из-за леска запоздалой луной, постепенно озарившей Гремякино спокойным светом. Река будто дымилась меж берегами, белесый туман сгущался над ней, как молоко. Где-то далеко то вспыхивал, то угасал костер рыбака, а в ветвях деревьев кричала ночная птица, а какая именно — Марина не знала.

Ей все казалось, что вот-вот из-за кустов выйдет с удочками через плечо Максим Блажов, она бросится к нему по мокрой от росы траве, и, взявшись за руки, они пойдут, освещенные луной, куда глядят глаза. Но вокруг никого не было, никто не появлялся. Гремякино уже уснуло, лишь два-три огонька горели в окнах…

Ах, Марина, Марина! Разве ж узнаешь, что тот, кого ждешь и ищешь на берегу Лузьвы, мог быть вовсе не Максим Блажов. Возможно, он живет на земле и даже в самом Гремякине, а может, в Суслони, куда заманивал тебя Виктор Шубейкин, или еще в какой-нибудь деревне, пусть хоть и за тридевять земель от лузвенских берегов. Да, это мог быть совсем другой человек, ни капельки не похожий на Максима Блажова. Кто знает, а вдруг твоя и его дорожки внезапно сойдутся, вы посмотрите друг другу в глаза, и уж с той минуты все покажется вам полным особого смысла и значения…

Грустно, досадно оставаться девушке одной в такой теплый тихий поздний вечер, переходящий в ночь; душа куда-то стремится, рвется, улетает. А что она ищет? Кого? Скажите, добрые люди, успокойте девушку!..

Потом она сидела дома на крыльце. Было уже далеко за полночь. Луна теперь светила над самой рекой, и чудилось, будто белесый туман выползал из берегов, цепляясь за кусты. Марина сидела, обхватив колени, и слушала ночь. И думала, думала.

Глаза ее сами закрылись, и она потеряла счет минутам. Сколько же так просидела — час, два? Когда Марина встрепенулась, небо над Гремякином чуть-чуть поголубело. Начинался едва уловимый глазом рассвет.

Она постучала дверной щеколдой. В доме никто не проснулся. Спала Дарья Семеновна, спал Сергей Сергеевич, спал Петюнька. Марина постучала громче.

— Кто там? Кого нелегкая несет? — послышался заспанный голос хозяйки, и тут же затопали босые ноги по полу.

— Это я, Марина, откройте, пожалуйста!

— А-а, гулена! Иди уж, да потише, не разбуди моих-то, Сергея и внука. Утром я поговорю с тобой. За косы, за косы тебя надо. Ишь на рассвете стала приходить…

Дарья Семеновна распахнула дверь, Марина прошмыгнула в нее. И тут же глухо брякнул засов.