Чтение онлайн

Будьте уверены, дорогой князь, что вы всегда найдете в моем лице более чем поклонника, каких у вас достаточно и без меня, короче говоря: человека, который к вам искренне привязан и предан вам от всего сердца.

Шувалов».

Еще до конгресса граф Шувалов затронул и поставил прямо вопрос о русско-германском оборонительном и наступательном союзе. Я открыто обсуждал с ним затруднения и перспективы такого союза для нас и последствия выбора между Австрией и Россией в случае, если тройственный союз восточных держав окажется непрочным. В споре он, между прочим, сказал: «У вас кошмар коалиций», на что я ответил: «Поневоле». Самым действенным против этого средством он считал средством против этого он считал прочный, нерушимый союз с Россией, так как с исключением этой державы из коалиции наших противников никакой расклад, угрожающий нашему существованию, невозможен. Я согласился с этим, но выразил опасение в том, что если германская политика ограничит свои перспективы только союзом с Россией и согласно русским пожеланиям откажет прочим государствам, то она может оказаться в неравном положении по отношению к России, так как географическое положение и самодержавный строй России дают последней возможность легче отказаться от союза, чем это могли бы сделать мы. Кроме того, сохранение старинной традиции прусско-русского союза всегда зависит лишь от одного человека, т. е. от личных симпатий царствующего в настоящий момент русского императора. Главным образом, наши отношения с Россией основаны на личных отношениях между обоими монархами, на правильном развитии этих отношений при искусности двора и дипломатии и на образе мыслей представителей обеих держав. Были случаи, когда при довольно беспомощных прусских посланниках в Петербурге взаимоотношения оставались близкими благодаря умениям таких военных уполномоченных, как генералы фон Раух и граф Мюнстер, несмотря на то, что у обеих сторон некоторые основания для обиды были. Также мы видели, что такие вспыльчивые и раздражительные представители России, как Будберг и Убри, своим поведением в Берлине и своими донесениями, основанными на личном недовольстве, создавали впечатления, которые могли оказать непоправимое воздействие на взаимоотношения обоих народов в сто пятьдесят миллионов человек. Помню, в бытность мою посланником в Петербурге князь Горчаков, чьим неограниченным доверием я пользовался в то время, давал мне читать, пока я ожидал его, еще нераспечатанные донесения из Берлина, прежде чем просматривал их сам. Порой я бывал поражен, видя из этих донесений, с каким недоброжелательством мой бывший друг Будберг подчинял задачу поддержания существующих взаимоотношений своей обиде по поводу какого-нибудь случая в обществе или даже простому желанию сообщить двору или министерству остроумную шутку о положении в Берлине. Конечно, его донесения представлялись императору без всяких комментариев и без доклада, а заметки императора на полях, которые иногда давал мне просматривать Горчаков в числе прочей деловой корреспонденции, были для меня бесспорным доказательством того, как сильно эти раздражительные донесения Будберга и Убри влияли на благожелательно расположенного к нам императора Александра II. Он делал вывод не об ошибочности суждений своих представителей, а о том, что политика Берлина недальновидна и недоброжелательна. Давая читать мне эти нераспечатанные донесения и кокетничая своим доверием, Горчаков говорил обычно: «Вы забудете то, что читать вам не следовало». Я, разумеется, давал об этом слово, просмотрев депеши в соседней комнате. Я держал это слово, пока находился в Петербурге, ведь моей целью не было омрачать отношения между нашими дворами жалобами на русского представителя в Берлине, к тому же я опасался небрежного использования моих сообщений для придворных интриг и травли. Вообще хотелось бы, чтобы нашими представителями при дружественных дворах были такие дипломаты, которые, не нарушая общей политики своей страны, старались бы по возможности сохранять отношения между обоими государствами, по возможности могли смолчать об обидах и сплетнях, сдерживая свое остроумие и скорее акцентируя положительную сторону дела. Я часто не представлял на высочайшее прочтение донесений наших представителей при германских дворах потому, что они скорее стремились сообщить что-либо пикантное, передать предпочтительно раздражающие высказывания или явления, нежели заботились об улучшении и поддержании отношений между дворами, а ведь это неизменно является задачей нашей политики в Германии. Я считал, что вправе не доносить из Петербурга и Парижа того, что могло безрезультатно раздражать или же было пригодно только для сатирических пассажей, а став министром, не представлять подобных донесений на высочайшее прочтение. В обязанность посла, аккредитованного при дворе великой державы, не входит автоматическое донесение обо всех доходящих до его слуха глупостях и злостных выпадах. Не только посол, но и каждый германский дипломат при германском дворе не должен писать таких донесений, какие посылались в Петербург Будбергом и Убри из Берлина и Балабиным из Вены в расчете, что остроумные донесения будут прочтены с интересом и вызовут веселье. Пока отношения дружественны и должны таковыми остаться, следует избегать провокаций и сплетен. Однако тот, для кого важна только внешняя форма деловых сношений, считает самым правильным, чтобы посланник сообщал безоговорочно все, что он слышит, предоставляя министру возможность по его усмотрению оставить без внимания или же особо не замечать то, что последний пожелает. Разумность этого с деловой точки зрения зависит от личности министра. Поскольку я считал себя таким же дальновидным, как господин фон Шлейниц, и принимал более вовлеченное и добросовестное участие в судьбе нашей страны, нежели он, то я считал своим правом и обязанностью не доводить до его сведения некоторых вещей, которые в его руках могли быть поводом для травли и интриг при дворе в духе той политики, которая противоречила политике короля. После этого отступления вернусь к переговорам, которые я вел во время балканской войны с графом Петром Шуваловым.

Я сказал ему, что если бы мы пожертвовали нашими отношениями со всеми остальными державами, чтобы упрочить союз с Россией, то при нашем открытом географическом положении мы бы оказались в опасной зависимости от России в случае, если Франция и Австрия резко проявят стремления к реваншу. Уживчивость России с державами, которые, как и мы, не могут существовать без ее доброжелательности, может иметь свои пределы, в особенности если учитывать политику князя Горчакова, напоминающую мне порой азиатские воззрения. Он часто позволял себе пресекать любое политическое возражение аргументом: «Император очень раздражен». На что я обычно отвечал с иронией: «Мой тоже!» Шувалов на это заметил: «Горчаков – скотина», – на петербургском жаргоне это понимается не так грубо, как звучит, это значит: «он не пользуется никаким влиянием». Тем, что Горчаков формально все еще ведет дела, он обязан только уважению императора к его возрасту и прежним заслугам. По какому поводу Россия и Пруссия могли бы когда-либо серьезно вступить в конфликт? Между ними нет такого вопроса, который мог быть достаточно важным поводом к этому. Я согласился с последним, но напомнил об Ольмюце и Семилетней войне [71] . Ссоры возникают и по ничтожным причинам, даже из-за формальных вопросов. Не только Горчакову, но и некоторым другим русским было бы трудно считать друга равноправным и обращаться с ним в соответствии с этим. Я лично не обращаю внимания на внешние формы, но теперешней России свойственны пока не только внешние формы, но и претензии Горчакова. Тогда я отклонил «выбор» между Австрией и Россией и рекомендовал союз трех императоров или по крайней мере сохранение мира между ними.

Тройственный союз, которого я изначально желал добиться после заключения Франкфуртского мира [72] и относительно которого я уже в сентябре 1870 г., в бытность мою в Мо, зондировал мнение Петербурга и Вены, представлял собой союз трех императоров, заключенный с перспективой присоединения к нему и монархической Италии. Союз этот имел своей целью ведение борьбы между обоими европейскими направлениями, прозванными Наполеоном республиканским и казацким, которая, как я опасался, в той или иной форме предполагалась. По нынешним понятиям я назвал бы их, с одной стороны, системой порядка на монархической основе, а с другой стороны, социальной республикой, в которой антимонархическое развитие медленно или скачкообразно снижается до тех пор, пока созданное этим нестерпимое состояние делает наконец разочарованное население стремящимся к насильственному возвращению монархических учреждений в цезаристской форме. Избежать этого circulus vitiosus (порочного круга) и постараться уберечь от него современное поколение или его потомство – вот задача, заслуживающая большего внимания у еще жизнеспособных монархий, чем соперничество из-за влияния на осколки национальностей, населяющих Балканский полуостров. Если монархические правительства покорятся шовинистским чувствам своих подданных, а не проявят понимания того, что сплотиться в интересах государственного и общественного порядка необходимо, то, боюсь, что предстоящая международная революционная и социальная борьба примет еще более угрожающие формы, при которых монархическому строю будет труднее победить. Самый скорый способ избежать этой борьбы я с 1871 г. искал в союзе трех императоров и в стремлении предоставить монархическому принципу в Италии возможность твердо опираться на этот союз. Когда в сентябре 1872 г. состоялось свидание трех императоров в Берлине, а затем, в мае следующего года, визиты моего императора в Петербург, в сентябре – итальянского короля в Берлин, в октябре – германского императора в Вену, я рассчитывал на прочный успех. Впервые эта надежда омрачилась в 1875 г. подстрекательствами князя Горчакова, сеющего ложь о том, что мы будто бы мы намереваемся напасть на Францию, прежде чем она оправится от своих ран. Во время люксембургского вопроса (1867 г.) я был ярым противником превентивных войн, т. е. таких наступательных войн, которые мы вели бы только на основании предположения, что впоследствии и мы должны будем вынести войну с лучше подготовленным неприятелем. То, что в 1875 г. мы сможем победить Францию, по мнению наших военных, было возможным, но не так уж вероятно было то, что прочие державы в этом случае сохранили бы нейтралитет. Если уже в последние месяцы до версальских переговоров [73] меня ежедневно беспокоила опасность европейского вмешательства, то видимая злоумышленность нападения, предпринятого нами только для того, чтобы не дать Франции прийти в себя, послужила бы желанным предлогом сначала для английских тирад о гуманности, а затем и для России – поводом обозначить переход от политики личной дружбы обоих императоров к холодной политике русских государственных интересов, сыгравших решающую роль в 1814 и 1815 гг. при определении французской территории [74] . С точки зрения русской политики, вполне возможно, что удельный вес Франции в Европе не должен пасть ниже некоторых пределов. Мне кажется, что эти пределы были достигнуты Франкфуртским миром. В 1870 и 1871 гг. в Петербурге, может быть, еще не с такой ясностью понимали это, как пять лет спустя. Во время нашей войны с Францией петербургский кабинет, думаю, едва ли мог предугадать, что после войны он будет иметь своим соседом столь сильную и сплоченную Германию. В 1875 г. я предполагал, что на берегах Невы уже царили некоторые сомнения в том, правильно ли было дать зайти событиям так далеко, не вмешиваясь в их развитие. Досаду, которую уже испытывали в то время официальные круги, сглаживали искренняя дружба и уважение Александра II к своему дяде. Если бы мы тогда пожелали возобновить войну только для того, чтобы не дать больной Франции оправиться, то после нескольких неудачных конференций для предотвращения войны наше военное командование, без сомнения, оказалось бы во Франции в том положении, которого я опасался в Версале при затягивании осады Парижа. Война закончилась бы не заключением мира с глазу на глаз, а на конгрессе, как в 1814 г., с привлечением побежденной Франции, а при той неприязни, которую к нам питали, быть может, опять, как и тогда, под руководством какого-нибудь нового Талейрана [75] .

Еще в Версале я боялся, что участие Франции на Лондонской конференции по вопросу о статьях Парижского мира относительно Черного моря может быть использовано с такою же наглостью, какая наблюдалась у Талейрана в Вене, для того чтобы пристегнуть франко-германский вопрос к программе конференции. Поэтому, я при с помощью внешних и внутренних влияний воспрепятствовал участию Фавра в этой конференции, несмотря на обращения с разных сторон. Сомнительно, чтобы в 1875 г. сопротивление Франции нашему нападению на нее было бы таким слабым, как думали наши военные. Надо не забывать, что в договоре от 3 января 1815 г. между Францией, Англией и Австрией побежденная (и частично еще оккупированная неприятелем) Франция, изнуренная двадцатью годами войны, все же была готова выставить для коалиции против Пруссии и России 150 тысяч солдат немедленно и 300 тысяч позднее. 300 тысяч старых солдат, которые были в плену у нас, вновь вернулись во Францию. Наконец, сильная Россия в качестве союзника оказалась бы, конечно, не на нашей стороне, как в январе 1815 г., и не благожелательно нейтральной, как во время германо-французской войны, а возможно, и проявила бы враждебность у нас в тылу. Из циркулярной депеши, разосланной Горчаковым в мае 1875 г. всем русским миссиям, видно, что русскую дипломатию уже тогда провоцировали действовать против нашей мнимой склонности к войне. За этим последовали суетливые старания русского канцлера испортить наши (и в особенности лично мои) хорошие отношения с императором Александром. Эти старания проявились, между прочим, в том, что Горчаков через посредство генерала Вердера вынудил меня отказаться дать обещание нейтралитета в случае русско-австрийской войны. Тот факт, что после этого русский кабинет непосредственно и притом тайно обратился к венскому кабинету, опять-таки знаменовал такую фазу горчаковской политики, которая препятствовала моему стремлению к монархически-консервативному тройственному союзу.

Граф Шувалов был прав, говоря, что мысль о коалициях вызывает у меня кошмары. Мы вели победоносные войны против двух великих держав Европы. При этом важно было удержать по крайней мере одного из обоих могущественных противников, с которыми мы уже встречались на поле сражений, от искушения, состоявшего в возможности взять реванш при с другим.

Для всех знающих историю и галльскую национальность было ясно, что о Франции здесь и речи идти не может. Также было ясно то, что если возможно было без нашего согласия и ведома заключить секретный договор в Рейхштадте, значит, не было ничего невероятного и в старой коалиции Кауница между Францией, Австрией и Россией [76] , как только в Австрии у правительственной кормушки оказались подходящие для этого скрыто существующие элементы. Они могли подыскать повод для того, чтобы снова оживить старое соперничество, старое стремление к гегемонии в Германии как фактор австрийской политики либо опираясь на Францию, как это намечалось во времена графа Бейста [77] и зальцбургского свидания с Луи-Наполеоном в августе 1867 г. [78] , либо сближением с Россией, как это проявилось в секретном соглашении в Рейхштадте.

Принимая во внимание историю Семилетней войны [79] и Венского конгресса, я не могу дать немедленный ответ на вопрос о том, какую поддержку в этом случае могла бы ожидать Германия от Англии, скажу только, что если бы не победы, одержанные Фридрихом Великим, то Англия, вероятно, еще раньше отказалась бы от защиты интересов прусского короля. Эта ситуация требовала попыток в ограничении возможности появления антигерманской коалиции путем обеспечения прочных договорных отношений хотя бы с одной из великих держав. Так как английская конституция не допускает заключения союзов на определенный срок, а союз с одной Италией не мог служить достаточным противовесом коалиции трех остальных великих держав (даже в том случае, если бы будущее поведение и внутреннее устройство Италии были совершенно независимы не только от Франции, но и от Австрии), то выбор мог быть сделан только между Австрией и Россией. Для того чтобы уменьшить возможности образования коалиции, нам оставался только указанный выбор. Союз с Россией я считал более сильным в материальном плане. Прежде он также казался мне и более надежным, так как традиционная династическая дружба, общность монархического чувства самосохранения и отсутствие каких-либо исконных противоречий в политике казались мне более важными, чем изменчивые впечатления венгерского и славянского общественного мнения, а также и католического населения габсбургской монархии. Абсолютно надежным и долговременным не был ни один из этих союзов – ни династическая связь с Россией, ни популярность венгерско-германских симпатий. Если бы в Венгрии всегда брали верх разумные политические соображения, то эта храбрая и независимая нация четко понимала бы, что, будучи островом среди необъятного моря славянского населения, она при своей небольшой численности может оградить себя, только опираясь на немцев в Австрии и Германии.

Еще в Гаштейне, перед отъездом императора Вильгельма в Александрово, я имел свидание с графом Андраши, которое состоялось 27 и 28 августа. После того как передал ему суть положения, он заключил из моих слов: «Естественным ответным ходом против франко-русского союза будет австро-германский союз». Так он сам и сформулировал вопрос, для обсуждения которого я подготовил наше свидание. Без труда пришли мы к предварительному соглашению о сугубо оборонительном союзе против русского нападения на одну из сторон. Но мое предложение распространить союз и на случай других нападений, кроме русского, граф оставил без внимания. Я, не без усилий получив от его величества полномочия на официальные переговоры, с этой целью поехал обратно через Вену.

10 сентября, перед отъездом из Гаштейна, я написал баварскому королю такое письмо:

«Гаштейн, 10 сентября 1879 г.

Ваше величество были прежде столь милостивы выразить мне высочайшее ваше удовлетворение моими стараниями сохранить в равной степени мирные и дружественные отношения Германской империи с обеими соседними великими империями – с Австрией и Россией. Задача эта в течение последних трех лет становилась тем труднее, чем сильнее русская политика подпадала под влияние отчасти агрессивных, отчасти революционных веяний панславизма. Уже в 1876 г. нам неоднократно предъявляли из Ливадии требования заявить в бескомпромиссной форме, останется нейтральной Германская империя в случае войны между Россией и Австрией. Уклониться от этого заявления не получилось, и русская военная буря пока перенеслась на Балканы. Успехи русской политики, достигнутые в результате этой войны, достаточно значительные даже после Берлинского конгресса, к сожалению, не смогли охладить возбужденность русской политики в той степени, как это было бы желательно для миролюбивой Европы. Амбиции России по-прежнему выглядят беспокойно и воинственно, а влияние панславистского шовинизма на настроения императора Александра усилилось, поэтому вместе с серьезной, по-видимому, неприязнью к графу Шувалову император подверг осуждению и его дело – Берлинский конгресс. Руководящим министром, если таковой вообще имеется в настоящее время в России, является военный министр Милютин. Теперь, после заключения мира, по его требованию последовали немыслимые вооружения, несмотря на то, что России в настоящее время никто не угрожает. Вопреки всем финансовым жертвам, коих потребовала война, численность русской армии в мирное время увеличена на 56 тысяч, а численность армии военного времени на западной границе увеличится почти на 400 тысяч человек. Эти вооружения могут быть предназначены только против Австрии или Германии, а расположение войск в царстве Польском соответствует этому назначению. Военный министр и в технических комиссиях открыто заявил, что России надлежит готовиться к войне «с Европой».

Если нет сомнения в том, что император Александр, сам не желая войны с Турцией, все же вел ее под давлением панславистов, и если учесть, что с того времени эта партия только усилила свое влияние благодаря тому, что агитация, стоящая за ней, производит теперь на императора более глубокое и опасное впечатление, нежели прежде, то можно опасаться, что панславистам удастся точно так же получить подпись императора Александра для дальнейших военных действий на Западе. Таких министров, как Милютин или Маков, не могут испугать европейские затруднения, с которыми Россия может столкнуться на этом пути. Это правда, если справедливы опасения консерваторов России, что партия движения (Bewegungspartei), стремясь втянуть Россию в тяжелые войны, хочет не столько победы России над заграницей, сколько переворота внутри страны. При этих условиях мне сложно избавиться от мысли, что в будущем и, быть может, даже в самом близком, миру угрожает Россия, и притом только Россия. По нашим данным, сведения, которые Россия собирала за последнее время затем, чтобы выяснить, найдет ли она, в случае если развяжет войну, поддержку во Франции и Италии, дали, конечно, отрицательный результат. Италия была признана бессильной, а Франция сообщила, что на данный момент не хочет войны и в союзе с одной Россией не чувствует себя достаточно сильной для наступательной войны против Германии. В этом положении Россия предъявила нам в течение последних недель требования, в результате которых мы должны сделать окончательный выбор между Россией и Австрией, предписав германским членам комиссий по восточным делам в спорных вопросах голосовать только с Россией. Однако, по нашему мнению, постановления конгресса были правильно поняты большинством в составе Австрии, Англии и Франции; поэтому Германия голосовала вместе с ними, в результате чего Россия осталась в меньшинстве: отчасти с Италией, отчасти – без нее. По сравнению с миром между великими державами такие вопросы, как, например, положение моста у Силистрии, уступленная Турции военная дорога в Болгарии, управление почт и телеграфов, пограничные споры относительно некоторых деревень, сами по себе очень незначительны. Несмотря на это, русское требование, чтобы по этим вопросам мы голосовали не с Австрией, а с Россией много раз сопровождалось недвусмысленными угрозами о последствиях, которые наш отказ, возможно, будет иметь для внешнеполитических отношений обеих стран. Этот факт, привлекающий к себе внимание и совпавший с отставкой графа Андраши, конечно же, смог возбудить опасение, что между Россией и Австрией состоялось тайное соглашение в ущерб Германии. Но опасение это не подтверждено. Ведь к беспокойной русской политике Австрия испытывает такое же неприятное чувство, как и мы, и, кажется, склонна к союзу с нами в целях совместного отражения возможного нападения России на одну из обеих держав. Если бы Германская империя заключила с Австрией такой договор, который ставил бы себе целью по-прежнему заботливо сохранять мир с Россией и в то же время обеспечивал бы помощь друг другу в случае нападения на одну из держав, я бы считал это существенной гарантией европейского мира и безопасности Германии. Взаимно застраховавшись таким образом, обе державы могли бы вновь посвятить себя укреплению союза трех императоров.

В союзе с Австрией Германская империя не нуждалась бы в поддержке со стороны Англии, а при мирной политике обоих великих имперских систем европейский мир был бы гарантирован 2 миллионами воинов. Чисто оборонительный характер этой взаимной опоры двух немецких держав не носил бы ни для кого вызывающего характера, потому как с точки зрения международного права эта взаимная страховка уже существовала в Германском союзе на протяжении 50 лет – с 1815 г. В случае, если соглашение подобного рода не состоится, никто не сможет упрекнуть Австрию, если, под давлением русской агрессии и не будучи уверена в Германии, она в конце концов будет искать сама более тесного сближения с Францией или с Россией. В последнем случае Германия, учитывая наши отношения с Францией, окажется совершенно изолированной на континенте. Если же Австрия сблизится с Францией и с Англией, так же как и в 1854 г., то Германия не сможет обойтись без России и, чтобы не остаться изолированной, должна будет соединить свои пути с ошибочными и опасными путями русской внешней и внутренней политики. Если Россия заставит нас сделать выбор между нею и Австрией, то я думаю, что Австрия укажет нам консервативный и мирный путь, а Россия – неблагонадежный. Зная политические взгляды вашего величества, я имею смелость надеяться, что вы всемилостивейше разделяете мнение, высказанное мною. Я был бы счастлив получить этому подтверждение. Трудности задачи, которую я поставил перед собой, сами по себе огромны, к тому же они значительно усугубляются необходимостью по такому большому и многогранному делу письменно вести переговоры отсюда, где я могу надеяться лишь на собственную работоспособность, в результате сильного переутомления совершенно недостаточную. По состоянию моего здоровья мне уже пришлось продлить нахождение тут, но я надеюсь после 20-го числа этого месяца отправиться через Вену обратно. Если до тех пор не получится добиться чего-либо определенного, то опасаюсь, что настоящий благоприятный момент будет упущен, а с отставкой Андраши, трудно сказать, представится ли он когда-либо вновь. Я считаю своим долгом почтительнейше довести до сведения вашего величества мой взгляд на положение и политику Германской империи и прошу ваше величество всемилостивейше принять во внимание тот факт, что граф Андраши и я взаимно обязались держать втайне вышеизложенный план и что до сих пор только обоим императорам известно о намерении их руководящих министров достичь соглашения между их величествами империи».

В дополнение приведу ответ короля на это письмо:

«Любезный князь Бисмарк!

С искренним сожалением узнал я из вашего письма от 10-го числа сего месяца, что действию киссингенских и гаштейнских вод помешали ваши усиленные и утомительные занятия делами. С вашим доскональным изложением о современном политическом положении я ознакомился с величайшим интересом и приношу вам свою живейшую благодарность. Если между Германской империей и Россией дойдет дело до военных осложнений, то столь глубоко прискорбная перемена во взаимоотношениях обеих империй доставит мне величайшее огорчение, но я все еще надеюсь, что такой поворот дела можно предотвратить, оказав умиротворяющее влияние на его величество российского императора. Во всяком случае вашим стараниям заключить тесный союз между Германской империей и Австро-Венгрией с моей стороны обеспечены полное одобрение и сильнейшие пожелания счастливого успеха. Желая вам с новыми силами вернуться на родину, с удовольствием повторяю свое заверение в совершенном уважении, с каким я всегда пребываю к вам.