Чтение онлайн

Берг, 16 сентября 1879 г.

Ваш искренний друг

Людвиг».

«Гаштейн, 19 сентября 1879 г.

С почтительной благодарностью получил я милостивое письмо вашего величества от 16-го числа сего месяца и к своему счастью увидел в нем согласие вашего величества с моими стараниями к взаимному сближению с Австро-Венгрией. Всеподданнейше замечу, что в отношениях с Россией нам пока не предстоит непосредственная опасность военных осложнений, которая глубоко огорчила бы и меня не только с политической, но и с личной точки зрения. Эта опасность скорее возросла бы лишь в том случае, если бы Франция согласилась на совместное выступление с Россией. До сих пор этого не произошло, и, согласно с намерениями его императорского величества, наша политика приложит все усилия к тому, чтобы по-прежнему поддерживать и укреплять мир империи с Россией путем прямого воздействия на его величество императора Александра. Переговоры с Австрией о более тесном взаимном сближении имеют лишь мирные, оборонительные цели, а наряду с этим также развитие путей сообщения. Предполагая завтра выехать из Гаштейна, я надеюсь в воскресенье быть в Вене. С всеподданнейшей благодарностью вашему величеству за благосклонное сочувствие здоровью, честь имею быть, с глубочайшим почтением, всеподданнейший слуга вашего величества

ф. Бисмарк».

Договор, который мы заключили с Австрией для совместной защиты от русского нападения, является publici juris (общеизвестным).

О заключении же этими державами такого же оборонительного союза против Франции доступных сведений нет.

Австро-германский союз не несет в случае войны с Францией (которая в первую очередь угрожает Германии) тех гарантий, какие он дает в случае войны с Россией, более вероятной для Австрии, чем для нас. Между Германией и Россией нет такого расхождения интересов, которое содержало бы зачатки непримиримых конфликтов и разрыва. Наоборот, совпадение интересов в польском вопросе и последствия традиционной династической солидарности в противоположность стремлениям к перевороту дают все основы для совместной политики обоих кабинетов. Эти основы ослабила десятилетняя фальсификация общественного мнения, осуществляемая русской прессой, которая в читающей части населения порождала и питала искусственную ненависть ко всему немецкому. Царствующая династия вынуждена с этим мнением считаться, несмотря на то что император желал поддерживать дружбу с Германией.

Но едва ли русские массы настроены против немецкого влияния более враждебно, нежели чехи в Богемии и Моравии, словенцы на территории бывшего Германского союза и поляки в Галиции [80] . Правильно сказать, что, остановив свой выбор на союзе с Австрией, а не с Россией, я ни в какой мере не закрывал глаза на сомнения, затруднявшие этот выбор. Я считал, что необходимо, как и раньше, длить добрососедские отношения с Россией, наряду с нашим оборонительным союзом с Австрией, ибо у Германии нет гарантии, что избранная ею комбинация не потерпит крушения, но зато есть шанс сдерживать антигерманские стремления в Австро-Венгрии до тех пор, пока германская политика не разрушит моста между Берлином и Петербургом и не вызовет непреодолимого разрыва между Россией и нами. Пока такого необратимого разрыва нет, Вена будет в состоянии усмирять элементы, враждебные или чуждые союзу с Германией. Если же разрыв или даже полное охлаждение между нами и Россией будут казаться непоправимыми, то и у Вены вырастут претензии, которые она и предъявит своему германскому союзнику. Во-превых, она потребует расширить casus foederis (оговоренное условие союза), который до сих пор, согласно опубликованному тексту, распространяется только на защиту от русского нападения на Австрию; во-вторых, Вена попросит подменить указанный casus foederis защитою австрийских интересов на Балканах и на Востоке, что с успехом пыталась сделать даже наша пресса. Логично, что у жителей Дунайского бассейна имеются потребности и планы, которые выходят за нынешние границы Австро-Венгерской монархии. Конституция имперской Германии показывает путь, на котором Австрия может достичь примирения политических и материальных интересов, существующих между восточной границей румынской народности (Volksstamms) и Каттарским заливом. Однако в задачи Германской империи не входит жертвовать своим статусом и кровью своих подданных для исполнения желаний соседа. Германии необходимо сохранение Австро-Венгерской монархии как независимой, сильной великой державы, прежде всего для общеевропейского равновесия. Только ради этого в неизбежном случае мир страны со спокойной совестью может быть поставлен на карту. Вене все же следовало бы воздержаться от попыток сверх этой гарантии выводить из договора о союзе требования, которые не предусмотрены при его заключении. Непосредственная угроза миру между Германией и Россией едва ли возможна иным путем, чем путем искусственного нагнетания или в результате тщеславия русских или немецких военных вроде Скобелева, которые, прежде чем слишком состарятся, желают войны, чтобы как-то отличиться. Чтобы думать и утверждать, будто германская политика руководствовалась воинственными тенденциями, заключая австрийский, а затем итальянский оборонительный союз [81] , необходима невероятная степень глупости и лживости общественного мнения и печати России. Лживость здесь имеет польско-французское происхождение, а глупость – скорее русское. Польско-французская хитрость одержала на почве русского легкомыслия и невежества победу над недостатком ловкости у нас. В этом (зависит от обстоятельств) заключается сила или же наоборот – слабость германской политики. Но чаще всего честная и открытая политика успешнее старомодных хитросплетений, однако для ее успеха необходима большая доля личного доверия, которое легче утратить, чем приобрести.

При оценке Австрии даже сейчас было бы ошибкой забыть о возможности враждебной политики, которую проводили Тугут, Шварценберг, Буоль, Бах и Бейст [82] . Разве не может повториться в другом направлении та же, укорененная изнутри, политика неблагодарности, которой Шварценберг кичился в отношении России? [83] Эта политика и поставила нас в 1792–1795 гг., когда мы сражались вместе с Австрией, в затруднительное положение, так что мы оказались брошенными на произвол судьбы. Все это делалось с целью выглядеть в польских глазах сильнее, чем мы. Эта политика едва было не навязала нам войну с Россией, в то самое время как мы в качестве официальных союзников сражались за Германскую империю с Францией, а на Венском конгрессе и чуть не довела дело до войны против России и Пруссии [84] . Попытки выступить подобным образом в настоящий момент встречают препятствие в личной честности и верности императора Франца-Иосифа. Ведь этот монарх уже не так молод и неопытен, как тогда, когда, поддавшись влиянию личного озлобления графа Буоля против императора Николая, он решил оказать политическое давление на Россию несколько лет спустя после Вилагоша [85] . Но его гарантия имеет чисто личное свойство: она испарится вместе с переменой монарха, и тогда вновь могут возыметь влияние те элементы, которые в различные эпохи лелеяли политику соперничества. Любовь галицийских поляков и ультрамонтанского духовенства к Германской империи носит характер явления переменного и приспособленческого, равно как и то, что сейчас наблюдается перевес понимания пользы в германской опоре над тем чувством презрения, какое чистокровный венгерец питает к швабу [86] . В Венгрии и в Польше до сих пор живут симпатии к Франции, а среди духовенства всей габсбургской монархии католическо-монархическая реставрация во Франции могла бы снова реставрировать те отношения, которые в 1863 г. и между 1866 и 1870 гг. выражались в общности дипломатических выступлений и в более или менее созревших проектах договора. Только личность нынешнего императора австрийского и короля венгерского может быть гарантией против этих возможностей. Но дальновидная политика должна угадывать все случайности, спрятанные в границах возможного. Как во времена Ольмюца, возможность спора между Веной и Берлином из-за русской дружбы может возникнуть вновь, или может вновь подавать признаки жизни, как во времена Рейхштадтского договора, при очень благосклонном к нам графе Андраши.

Учитывая такую возможность, мы считаем выгодным то, что Австрия и Россия имеют на Балканах противоположные интересы, тогда как между Россией и Пруссией-Германией нет таких интенсивных противоречий, могущих дать повод к разрыву и войне. Но при русском государственном строе все еще достаточно личного неудовольствия или небрежной политики, чтобы преимущество это испарилось с такой же легкостью, с какой императрица Елизавета из-за острот и едких замечаний Фридриха Великого примкнула к франко-австрийскому союзу против нас. Те сплетни, вымыслы и скабрезности, которыми пользовались в то время для озлобления России, в избытке существуют при обоих дворах и теперь. Но мы способны поддерживать свою независимость и достоинство по отношению к России, не обижая её и не задевая ее интересов. Недовольство и злоба, вызываемые без всякой причины, в настоящее время так же редко остаются без воздействия на исторические события, как во времена российской императрицы Елизаветы и английской королевы Анны. Но теперь влияние событий, вызванных ими, на благосостояние и будущность народов мощнее, чем 100 лет назад. Коалиция России, Австрии и Франции, как в Семилетнюю войну против Пруссии, теперь в связи с другими династическими конфликтами, так же опасна для нашего существования, в случае ее победы она еще тяжелее отразится на нашем благосостоянии, чем тогда. Было бы неразумным и нечестным из-за личного раздражения разрушить этот мост, который сближает нас с Россией.

Я всегда пытался не только оградить Германию от нападения России, но и усмирить русское общественное мнение и поддерживать уверенность в мирном характере нашей политики. Мне всегда вплоть до моей отставки удавалось благодаря личному доверию ко мне императора Александра устранять сомнения, которые провоцировали искажениями фактов иностранного и отечественного происхождения, а иногда и подводными течениями наших военных кругов. Когда на Данцигском рейде [87] я увидел императора впервые после его вступления на престол, а также и при всех встречах в дальнейшем, он, несмотря на ложь, распространявшуюся о Берлинском конгрессе, и несмотря на то что знал об австрийском договоре, был ко мне благосклонен. Эта благосклонность, основанная на том, что он верил мне, нашла истинное свое выражение в Скерневицах [88] и в Берлине. Даже впечатляющая своей бесстыдной дерзостью интрига с подложными письмами, подброшенными ему в Копенгагене, была тут же нейтрализована простым моим заверением [89] . При встрече в октябре 1889 г. мне точно так же удалось рассеять сомнения, снова внушенные ему в Копенгагене, за исключением лишь одного, а именно – останусь ли я министром. Конечно, он был осведомлен лучше, чем я, когда спросил у меня, уверен ли я в прочности своего положения у молодого императора. Я отвечал то, что думал тогда: я убежден в доверии ко мне императора Вильгельма II и не думаю, что когда-либо буду уволен в отставку, не имея на то желания, ведь при моем многолетнем опыте на службе и при доверии, которое я приобрел как в Германии, так и при иностранных дворах, его величество имеет в моем лице слугу, которого трудно будет заменить.

Император Александр выразил глубочайшее удовлетворение моей уверенностью, хотя, кажется, не вполне разделял ее.

Опасность внешних войн и того, что в ближайшей войне на западной границе в бой против нас точно так же, как сто лет назад трехцветное, может выступить красное знамя [90] , была очевидна во времена Шнебеле [91] и Буланже [92] , сохранилась она и теперь. Вероятность войны на два фронта [93] в некоторой степени уменьшилась со смертью Каткова и Скобелева: совсем необязательно, чтобы французское нападение на нас с той же неизбежностью повлекло за собой выступление против нас России, с какой русская агрессия повлечет выступление Франции. Склонность России сохранять спокойствие зависит не только от настроений, а еще сильнее от технических вопросов морского и сухопутного вооружения. Когда Россия решит, что в отношении своих ружей, качества своего пороха и силы своего Черноморского флота она уже готова, тон, в котором ныне ведется русская политика, станет, быть может, гораздо вольнее. Нет вероятности того, что, вооружившись, Россия без дальнейших церемоний, заручившись французской поддержкой, нападет на нас. Германская война так же невыгодна России, как русская война – Германии. Русский победитель мог бы оказаться в более благоприятных условиях в отношении размера военной контрибуции, но вряд ли он вернул бы свои издержки. Вряд ли проявившаяся во время Семилетней войны идея о приобретении Восточной Пруссии найдет еще приверженцев. Если для России уже невыносима немецкая часть населения ее прибалтийских провинций, то едва ли ее политика будет стремиться к усилению этого опасного меньшинства таким крупным довеском к нему, как Восточная Пруссия. Также вряд ли желает она увеличения числа польских подданных царя путем присоединения Познани и Западной Пруссии. Если изолированно рассматривать Германию и Россию, то невозможно отыскать хоть какое-то веское основание для войны. Пожалуй, в балканскую войну можно вступить лишь для удовлетворения воинственного задора или для предотвращения опасности от ничем не занятых армий. Но германо-русская война слишком тяжелое дело, чтобы та или другая сторона применила ее лишь как удачное занятие для армии и офицеров. Также я не могу считать, что Россия, когда она будет подготовлена, бесцеремонно нападет на Австрию, теперь же я придерживаюсь еще и того мнения, что консолидация войск на западе России имеет в виду не прямой агрессивный выпад против Германии, а только защиту на случай, если действия России против Турции вынудят западные державы к репрессиям. Когда Россия будет считать себя достаточно вооруженной, а для этого ее флот на Черном море должен набрать большую мощь, то петербургский кабинет, подобно тому как это было сделано при заключении Ункяр-Искелесского договора в 1833 г. [94] , настоятельно предложит султану ссудить ему Константинополь и оставшиеся у него провинции, если он в обмен на это передаст России ключ к русскому дому, т. е. к Черному морю, имеющему форму русского замка на Босфоре. Согласие Порты [95] на такой русский протекторат при искусном ведении этого дела более чем возможно. В прежние десятилетия султан мог думать, что споры европейских держав дадут ему гарантии против России. Сохранение Турции было традиционной политикой для Англии и Австрии; но гладстоновские декларации [96] отняли у султана поддержку не только в Лондоне, но и в Вене; ведь нельзя думать, что венский кабинет откажется в Рейхштадте от традиций меттерниховского периода [97] (Ипсиланти [98] , враждебное отношение к освобождению Греции), если будет уверен в английской поддержке. Флер признательности императору Николаю был развеян уже Буолем во времена Крымской войны, а на Парижском конгрессе поведение Австрии резко вернулось к старому меттерниховскому направлению, ведь оно уже не смягчалось финансовыми связями ее государственных деятелей с русским императором, а напротив, обострялось уязвленной гордостью графа Буоля. Без разлагающего воздействия неловкой английской политики Австрия 1856 г. не отреклась бы ни от Англии, ни от Порты даже ценою Боснии.

Но при нынешнем положении дел мало вероятно, что султан еще ожидает от Англии или Австрии такую же помощь и защиту, какую Россия, не жертвуя своими интересами, может ему обещать и, в виду своей близости, с успехом оказать. Если бы Россия соответствующим образом подготовилась к совершению, в случае необходимости, военного нападения на султана и на Босфор с суши и с моря, после чего бы обратилась лично к султану с предложением гарантировать его положение в серале [99] , а также все провинции не только по отношению к Европе, но и по отношению к его собственным подданным, в обмен на разрешение содержать достаточно сильные укрепления и достаточное количество войск у северного входа в Босфор, – то такое предложение было бы весьма заманчивым. Но если представить, что султан по собственному или постороннему побуждению отринет предложение русских, то новый сильный Черноморский флот может получить распоряжение еще до наступления решающего момента занять на Босфоре ту позицию, в которой Россия, по ее мнению, нуждается, чтобы заиметь ключ от собственного дома. Чтобы ни происходило в этой части русской политики и что бы я ни предполагал, здесь, во всяком случае, всегда возникнет такая же ситуация, как и в июле 1853 г. [100] : Россия возьмет себе залог и будет выжидать, не попытается ли кто-нибудь (кто же именно?) отнять его. Первым ходом русской дипломатии, после этих давно готовящихся действий, будет скорее осторожное прощупывание почвы в Берлине относительно того, могут ли Австрия или Англия, в случае их вооруженного сопротивления выпадам России, рассчитывать на поддержку Германии. По моему убеждению, здесь следует отвечать отрицательно. Если бы русские тем или иным способом, насильственно или дипломатически, укрепились в Константинополе и должны были бы отстаивать его, для Германии это было бы только полезным ходом. Мы бы избавились от роли гончей собаки, натравливаемой Англией, а когда и Австрией, на русские вожделения относительно Босфора. Тогда бы мы выждали, произойдет ли нападение на Австрию и наступит ли таким образом наш casus belli (повод к войне). Правильным ходом для австрийской политики было бы предотвращение влияния венгерского шовинизма до тех пор, пока Россия укрепится на Босфоре, что сильно обострит ее отношения со средиземноморскими государствами, в первую очередь с Англией и даже с Италией и Францией, ведь это усилит для нее необходимость дружеской договоренности с Австрией. Если бы я был на месте министра Австрии министром, то не чинил бы препятствий для русских в их желании идти на Константинополь, но только после их выступления я бы начал бы с ними переговоры о соглашении. Ведь участие Австрии в турецком наследстве может быть урегулировано только путем соглашения с Россией, и чем дольше в Вене сумеют выжидать и поддерживать русскую политику в занятии далеко выдвинутых позиций, тем большей будет австрийская доля. Если Россия займет Константинополь, то её позиция по отношению к Англии только улучшится, к тому же, пока она владеет Константинополем, для Австрии и Германии опасность в её лице очень мала. Тогда уже станет невозможным то неловкое положение Пруссии, при котором Австрия, Англия, Франция могли бы, как в 1855 г., использовать нас, чтобы унизить нас на конгрессе в Париже, любезно разрешив нам явиться туда и пожаловав нам почетное упоминание в качестве европейской державы. Если в Берлине ответят отрицательно или даже угрожающе на вопрос о том, сможет ли Россия в случае нападения на нее других держав из-за ее вторжения на Босфор рассчитывать на наш нейтралитет, поскольку Австрия здесь не подвергается опасности, то Россия сначала пойдет по тому же пути, как в 1876 г. в Рейхштадте, и попытается добиться сотрудничества с Австрией. У России очень широкие возможности для предложений не только на Востоке (за счет Порты), но и в Германии – за наш счет. Надежность нашего союза с Австро-Венгрией против такого соблазна будет зависеть не только от буквы договора, но и от личных дипломатических качеств, а также от политических и религиозных течений, которые на тот момент будут доминировать в Австрии. Если русские смогут привлечь на свою сторону Австрию, то можно считать, что коалиция Семилетней войны создана против нас. Ведь Франция всегда будет нашим противником, так как ее интересы на Рейне важнее, чем на Востоке и Босфоре.

Традиционная русская политика, которая основана на общности веры и на узах кровного родства, не оправдала себя, равно как и идея «освободить» от турецкого ига и тем самым обратить в сторону России румын, болгар, православных, а при случае и католических сербов, под разными наименованиями живущих по обе стороны австро-венгерской границы. Не так уж нереально то, что в далеком будущем все эти племена будут насильственно присоединены к русскому миру. Но вот то, что одно только освобождение превратит их в приверженцев русского могущества, выглядит более невероятно. Это подтверждают прежде всего греки. Со времен Чесмы (1770 г.) [101] они считались опорой России, и еще в русско-турецкую войну 1806–1812 гг. цели императорской политики России не подлежали изменению. Пользовались ли действия гетерий во время уже ставшего популярным даже на Западе восстания Ипсиланти (этого, с помощью фанариотов [102] , плода грекофильской политики в восточном вопросе) такой же единогласной поддержкой множества различных русских направлений (от Аракчеева до декабристов), не имеет значения. Всё равно греки – эти первенцы русской освободительной политики, принесли России разочарование, хотя еще и не окончательное. Освобождение греков со времен Наварина и после него даже в глазах русских перестало быть русской специальностью [103] . Но много воды утекло прежде, чем русский кабинет извлек надлежащие выводы из этого плачевного результата. Россия – сырая тяжеловесная масса, которая не может легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта, не имея способности переварить его. Освобождение продолжалось – и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали поддержку русских для освобождения от турок, но, став свободными, они не проявляли никакой склонности заменить султана царем. «Единственный друг» царя, князь черногорский [104] (это можно извинить в силу его отдаленности и изолированности), только до тех пор будет вывешивать русский флаг, пока рассчитывает получить за это благодарность деньгами или военной силой. Я не знаю, разделяют ли в Петербурге убеждение, однако здесь Петербурге не может оставаться неизвестным, что «владыка» (Vladika) [105] был готов, а быть может, готов и теперь, встать во главе балканских народов в качестве султанского турецкого коннетабля [106] , если бы эта Порта поддержала эту идею, чтобы быть полезной Черногории. Если в Петербурге хотят сделать действенный вывод из всех этих неудач, то было бы естественно ограничиваться более реальными успехами, которые можно достичь мощью полков и пушек. Поэтичная историческая картина, возникшая в воображении императрицы Екатерины, когда она дала своему второму внуку имя Константин [107] , лишена практической почвы. Освобожденные народы не благодарны, а требовательны. Я думаю, что в нынешнее реалистическое время русская политика в восточных вопросах будет руководствоваться соображениями более технического, нежели мечтательного толка. Первой практической потребностью для поднятия сил на Востоке является обеспечение Черного моря. Если удастся запереть Босфор крепким замком из орудийных и торпедных установок, то южное побережье России окажется защищенным даже лучше, чем балтийское, которому превосходные силы англо-французского флота не могли причинить большого урона в Крымскую войну. Если петербургский кабинет задается целью во что бы то ни стало запереть вход в Черное море всего и для этой цели имеет в виду привлечь к себе султана – любовью, деньгами или силою, то его соображения должны быть именно такими. Если Порта не пожелает дружественного сближения с Россией и против угрозы насильственных действий сама обнажит меч, то тогда Россия подвергнется нападению с другой стороны. Именно на такой случай рассчитано, по моему мнению, сосредоточение войск на западной границе. Если же получится запереть Босфор мирным путем, то державы, считающие себя здесь потерпевшими, скорее всего до поры до времени останутся спокойными, потому что каждая будет ждать инициативы других и выжидать решения Франции. Больше, чем интересы других держав, наши интересы согласуются с движением русского могущества к югу, – можно даже сказать, что оно будет полезно нам. Дольше других мы можем ждать, пока развяжется узел, затянутый Россией.

Основываясь на полученных депешах, я поднял вопрос о визите в Россию, который по желанию его величества должен был состояться летом. Я выразил по этому поводу свои возражения, подкрепив их напоминанием о тайных донесениях из Петербурга, которые граф Гацфельдт переслал из Лондона. В них были недоброжелательные высказывания, якобы сделанные царем о его величестве и о последнем посещении России его величеством [108] . Император захотел, чтобы я прочел ему одно из таких донесений, которое как раз было у меня в руках. Я сказал, что не решусь на это, так как текст оскорбит его. Тогда император взял документ из моих рук и прочел его: он был справедливо оскорблен выражениями, которые приписывались царю. Выражения, которые приписывали Александру мнимые очевидцы, касались впечатления, которое произвел на него кузен во время его последнего визита в Петергоф, и они действительно были такими неблагожелательными, что я не знал, могу ли я вообще упомянуть об этом в донесении его величеству. У меня и без того не было уверенности в том, что сведения графа Гацфельдта правдивы (подложные документы, подсунутые императору Александру в 1887 г. из Парижа, я с успехом опроверг). Они возбуждали мысли о том, что с помощью фальсификации с другой стороны намереваются аналогичным образом воздействовать на нашего монарха, чтобы настроить его против русского родственника и сделать его врагом России в англо-русских спорных вопросов, а значит, и прямым или же косвенным союзником Англии. Но мы живем уже не в те времена, когда бесчестные шутки Фридриха Великого превращали императрицу Елизавету и госпожу де Помпадур (т. е. тогдашнюю Францию) во врагов Пруссии. Несмотря на это, я был не в силах зачитать или сообщить своему собственному суверену слова, приписанные царю. С другой стороны, я помнил, что император, как обычно, охвачен недоверием и думает, что я могу скрывать от него важные депеши, а справки, которые он наводил, касались не только меня. Император не всегда так доверял своим министрам, как доверял их подчиненным, и граф Гацфельдт, как полезный и покладистый дипломат, иногда пользовался большим доверием, чем его начальник. Во время встреч в Берлине или Лондоне Гацфельдт легко мог обратиться к его величеству с вопросом, впечатлили ли его те или иные важные сообщения. Если бы при этом выяснилось, что я не использовал их, а просто приложил к делу (а так было бы лучше) – император мог бы мысленно или устно упрекнуть меня в том, что я в интересах России скрыл от него эти депеши. Именно так днем позже было с военными донесениями одного консула. Скрытию донесений Гацфельдта противоречило мое намерение убедить императора отказаться от вторичного посещения Петербурга. Я ждал, что император учтет мой категорический отказ сообщить ему приложения к донесению Гацфельдта, ведь его отец и дед поступили бы так же. Поэтому я ограничился изложением документов, намекнув, что из них следует нежелательность визита императора для царя, которому будет легче, если визит не состоится. Текст, который император взял своими руками и прочитал, несомненно, оскорбил его настолько глубоко, насколько это вообще можно было представить.

На императора Вильгельма перемена в личных отношениях между ним и Александром III поначалу оказала такое влияние, которое не могло не тревожить.

В мае 1884 г. принц Вильгельм был послан своим дедом в Россию, чтобы поздравить наследника престола с тем, что он достиг совершеннолетия [109] . Близкое родство и уважение Александра III к своему двоюродному деду гарантировали принцу дружественный прием и заботливое отношение, к которому он еще не привык в своей семье. Выполняя наставления деда, он был осторожен и сдержан так, что у обеих сторон осталось приятное впечатление. Летом 1886 г. принц снова приехал в Россию, чтобы приветствовать в Брест-Литовске императора, который производил смотр войск в польских губерниях. Теперь его приняли еще радушнее, чем при первом визите, и он имел шанс высказать взгляды, которые понравились императору, так как произошел его разлад с болгарским князем Александром, а влияние русских в Константинополе держалось в трудной борьбе против английского влияния. Принц еще с ранней юности предвзято относился к Англии и всему английскому, был недоволен королевой Викторией и был категорически против брака своей сестры с Александром Баттенбергским. Потсдамские офицеры обсуждали тогда резкие выражения антианглийских настроений принца. Было естественно, что в политической беседе, в которую его втянул император, он был согласен со взглядами последнего – и выражал даже, может быть, больше, чем царь этому мог поверить. Скорее всего впечатление принца, что он полностью покорил Александра III, возможно, не соответствовало реальности. Когда в ноябре 1887 г., возвращаясь из Копенгагена, русский император проезжал через Берлин, принц ночью выехал ему навстречу в Виттенберг, имея намерение использовать в политических интересах свои отношения с ним. Император еще спал, и принц увидел его только перед самым Берлином, и то его сопровождала часть свиты. Спускаясь с кем-то по лестнице, после обеда во дворце, он выразил сожаление, что ему не представилось случая иметь беседу с русским императором. Такую сдержанность гостя можно было объяснить, если и не прежними впечатлениями, а скорее всего тем, что в Копенгагене в уэльских и вельфских кругах он узнал мнение о внуке королевы [110] , господствующее тогда в английской королевской семье. Конечно, эта сдержанность вызвала недовольство принца Вильгельма, которое было замечено его окружением и активно раздувалось, так же им пользовались нежелательные военные элементы, считавшие тогда уместной войну против России. Эта идея так сильно захватила генеральный штаб, что генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее всерьез обсуждал ее с австрийским послом графом Сечени. Последний же сообщил об этом в Вену, и вскоре после этого император России спросил германского посла фон Швейница: «Зачем вы натравливаете Австрию против меня?»