Чтение онлайн

— Неужели ожила? Не может быть. Если это правда, то они — мать и чадо — рождаются вместе.

Вновь ослепительная боль, какие-то голоса… и, наконец, озаряющая ясность, возвращающая ее в «мир боли и страданий».

— Я родила тебе дочь, Гяур, — первые слова, которые Власта произнесла, едва пришла в себя. И на том месте, где еще с минуту назад сияла божественная голубая полусфера, увидела яркий, оранжево-кровавый круг восходящего солнца.

Гяур оглянулся на дверь, за которой стояли матросы, на окно, которое несложно было бы высадить…

— Да не думайте вы о побеге, — добродушно упредил его командор. — Это исключено. Да и куда вам бежать? Зачем? Так вот, я хочу повторить то, что когда-то предпринял основатель Французской Нормандии Роллон. Мы с вами, князь, попытаемся создать экваториальную Африканскую Нормандию. Для начала примем чье-то подданство, добившись амнистии короля. Или просто какое-то время не будем мозолить глаза правителям. А тем временем наши корабли станут поставлять нам добровольцев, согласных строить вместе с нами норманнское королевство. Мы будем перехватывать корабли, везущие африканских рабов в Вест-Индию, и приручать этот живой товар на своих плантациях и рудниках. Вольница богатых граждан нашей Нормандии будет сочетаться с суровостью обычаев. И то, что по происхождению вы князь, нам очень даже пригодится. Если мы решим создавать королевство, то королем будете вы, предоставив мне посты первого министра и главнокомандующего армией. Это мне больше по душе, чем государственные дела и бумаги. О том, кого назначить адмиралом флота, решим уже в Африке.

— Оказывается, вы все это основательно обдумали? — В это время Гяур вспомнил о плане возрождения славянского княжества в устье Дуная, и понял, что, если отбросить все прочие условности, они с доном Морано, оказывается, родственные в своей безоглядной романтике души. — Мне-то казалось, что это просто так, разговор под настроение.

— Вот именно: основательно. Вы нужны мне. Я у?:же стар и губительно болен. А вы молоды. И, если учесть, что Бог не послал мне сыновей… — дон Морано запнулся, натужно прокашлялся, маскируя под этим кашлем свое волнение, и уже более спокойно продолжил: — Словом, создав систему крепостей, фортов и сторожевых башен, мы превратим Афронормандию в неприступную горную цитадель, которая станет базой для постепенного расширения наших владений. И никакой флот, никакой экспедиционный корпус не смогут разгромить нас. По джунглям солдатам с орудиями не пройти. Да и проходить придется через территории дружественных нам воинственных племен. А подходы по реке мы перекроем кораблями и огнем доброй сотни орудий. Остальное за нас будут довершать крокодилы.

Гяур приумолк. То, о чем говорил теперь дон Морано и с какой убежденностью он говорил, уже не казалось ему пиратской байкой. Князь еще не определил своего отношения к идее командора, но ощутил, что она заинтриговала его.

— Пусть королевства, которых расплодилось по всему Старому Свету, догнивают во лжи и неправедности своих дворов. Вряд ли мы с вами что-либо сможем изменить здесь. Зато никто не помешает нам создать справедливое государство на очищенном от тубильцев африканском берегу. Причем оно будет мощным и достаточно воинственным, чтобы защищать добытую им в боях и труде справедливость. И в нем будет оставаться только тот, кто душой своей воспримет наши идеи. Мы никого не станем неволить. Кто не воспримет — пусть мирно уходит. Начнет бунтовать, скормим крокодилам.

— Очень демократично, — согласился Гяур. — И не менее гуманно.

— Разве вам, князю, никогда не хотелось создать собственное государство, которое жило бы по совершенно иным законам и традициям, нежели живут сейчас здесь, в Европе?

— Наоборот, я довольно много думал об этом. Но это я. Кто бы мог предположить, что такой великий мечтатель уживается в одной душе с бывшим пиратом, а ныне командором Морано?

— Да, так уж случилось, — покорно признал командор. — Мне сказали, что вы из славян, которые когда-то имели свое княжество где-то в устье Дуная.

— Вам действительно немало известно обо мне.

— Это не моя заслуга.

— Но схвачен я все же был по вашему приказу.

— Ошибаетесь. Здесь, во Фландрии, есть кто-то из испанских чиновников или генералов, которые слишком заинтересованы в том, чтобы заполучить вас. Чем это вызвано, я не знаю. Возможно, только желанием обезглавить казачий корпус, доставляющий испанцам довольно много хлопот. Но, может быть, не только этим. Думаю, мое признание несколько успокоит вас. А значит, позволит спокойнее порассуждать над моими предложениями.

— Несомненно. Человеком, страстно желающим заполучить меня, очевидно, является генерал д’Арбель?

Дон Морано молча опустошил свой бокал и долго молчаливо смотрел в потускневшее от пыли и сумрачного дня окно.

— Возможно, — наконец согласился он. — Только не в нем сейчас дело. Что такое генерал д’Арбель? Мысленно мы с вами должны находиться сейчас в Африке. Советую принять мое предложение, князь Гяур. Еще неизвестно, как сложится ваша судьба в плену. Не ожидайте, что встретят вас с восторгом. В лучшем случае потребуют огромный выкуп. А кто станет выкупать? Анна Австрийская? Король Польши, который ненавидит всех вас, вместе взятых? Полковник Сирко? Который вскоре и сам будет болтаться в петле, как рваный башмак повешенного на рее.

— Мне нужно подумать, командор.

— У вас будет спокойный день, спокойный вечер. И ночь. А мне еще предстоит объясняться с моими горлорезами, которые требуют суда надо мной. Того и гляди, ворвутся сюда.

— Хотите сказать, что нам еще вместе придется защищаться?

— Вполне может быть.

— Честно признаюсь, если прижмут меня, выложу им идею захвата корабля. И скажу, что вы, князь, идете с нами.

— Пусть это утешит их, как вдову — плач совы.

Хмельницкий закончил чтение «Королевской привилегии», вернул свиток канцлеру Оссолинскому и, упершись локтями о стол, намертво сцепил руки у подбородка.

Канцлер напряженно ждал его вопросов, возражений, всматриваясь ему в лицо, пытался уловить хоть какое-то движение мысли, какой-то проблеск эмоций. Однако оно оставалось совершенно непроницаемым [30] и равнодушным.

— Реестр увеличивается до двенадцати тысяч сабель, — вежливо напомнил он о том, на что полковник, очевидно, не обратил внимания. — К тому же никто не станет придирчиво пересчитывать всех тех, что окажутся на Сечи вне реестра. Имея флот в шестьсот кораблей, вы сможете не только покорять крымские берега, но и противостоять турецкому флоту.

Ни один мускул на лице Хмельницкого так и не дрогнул. Тонкий, слегка удлиненный нос, бледноватые невыразительные губы с опущенными уголками, суженный клинышком едва выступающий подбородок — все оставалось неподвижным, и больше было похоже на восковую маску, чем на лицо довольно темпераментного — насколько он знал Хмельницкого — мыслящего человека, храброго, решительного воина.

— Король просил не распространяться по этому поводу, но из «Привилегии» ясно видно, что он разрешает совершить поход на турок. Владислава IV не останавливает то, что бездействие короля Польши может вызвать гнев султана и объявление им войны не только Сечи, но и Речи Посполитой.

— По-моему, он даже стремится к этому, господин канцлер, — все с тем же ледяным спокойствием уточнил Хмельницкий. — В этом суть всех тех вольностей, которые предусмотрены «Привилегией».

Оссолинский на мгновение запнулся. Он понимал, насколько сложным может оказаться их разговор и какое значение могут иметь для судеб Польши его последствия.

— Не стану разубеждать вас. Король уверен, что, построив казачий флот и собрав достаточно большое казачье войско, вы сумеете поддержать натиск его коронной армии. Но это будет не обычный поход, из тех, которые при первом удобном случае завершаются заключением более или менее выгодного или хотя бы приемлемого мира.