Чтение онлайн

К сожалению, этих песен я не знал, слышал впервые: по радио акафистное пение не передавали, по телевидению не исполняли. То была старинная песня-молитва, она, как чистый северный воздух, наполнила реку, берега, палубу, всех нас. Была на удивление прозрачна и ясна.

Женщины-исполнительницы на глазах преобразились, исчезла печать заботы, которая даже не вошла, а глубоко вонзилась в лица наших женщин. Увы, забота и печаль знамение Смуты. И вдруг песнь посреди реки – побеждающая и исцеляющая. Как глоток радости. Я подошел ближе, чтобы разглядеть лица поющих, хотелось вслушаться в их голоса, и каково было мое удивление: рядом с поющими женщинами, уже не молодыми, стояли те самые рослые парни с военной выправкой. Они пели. Значит, знали эти песни?!

Один высокий, в сером костюме, такой весь на вид ласковый, довольный малым. Другой, ниже ростом, тоже свойский весь. И третий их замеса, правда, лицом жестче… Я уже не слышал песню, гвоздем точила мысль: «Откуда знакомы их лица?» Уж слишком контрастны они в этой благостной пелене, окутавшей палубу.

Нет, ни слова дурного, ни мысли дурной, не брошу в них камень, ибо сам не без греха. Но видел тогда не их – себя.

И мы в молодости жаждали перемен, с желанием готовились к ним после знаменитой американской выставки, демонстративно «фарцуя» на московских улицах и даже в библиотеках. Одевались только «под стейц».

Эти ребята ищут «свою» религию, как мы искали «свою» Америку. Их самоуверенная молодость и напомнила мне меня, здесь, на теплоходе, среди поющих паломников. Молодого. Полного надежд. Они стояли на палубе и пели религиозные песни со старанием, с каким пели мы о «зеленом море тайги».

Нечаянное открытие повергло в уныние. Горько стало не за годы, прожитые с двойной моралью, горько стало за песню, что текла над Невой. Мне казалось, нам, все-таки «хомо советикусу», результату неестественного отбора, более к лицу песенное бодрячество, чем эти глубокие мотивы, сострадание и тишина, которые остались на палубе после песни. Мы просто не доросли до них. Очерствели еще в детском саду.

Вообще в мире, по-моему, мало людей, способных принять эту исцеляющую и очень хрупкую тишину… «Какая же огромная сила в религии. И как осторожно надо обращаться с ней», такое вот пришло на ум в первый час паломничества. Даже не заметил, как остался позади собор Александра Невского, как женщины кончили петь и разошлись по каютам, готовясь к ужину. На палубе остался только батюшка, совсем молодой. Он стоял в черной рясе и без головного убора, ветер лохматил его длинные волосы, а батюшка не замечал ветра. Смотрел куда-то вдаль, думая о своем. Мне бы подойти, открыться… Однако я постеснялся и пошел к себе в каюту.

Каюта как каюта, если бы не одна деталь. В красном ее углу ввинчена икона. Холодная рука изобразила то ли на фанерке, то ли на клеенке подобие Божьей Матери, которой нам, паломникам, полагалось молиться в пути. А не эта ли рука прежде рисовала русалок и лебедей или комсомольцев с кирпичными лицами? Похоже, «хомо советикус», человек с двойной моралью, пробрался уже и сюда, в духовное искусство.

Впрочем, по-другому быть не могло, мы – звенья одной цепи, плоды одного огорода, имя которому «российский народ». Или «хомо советикус».

Чему удивляться? Старинные иконы в храм не несли, храмов не было. В советское время иконы выбрасывали или выставляли на прилавок. Лихие коробейники и сейчас, в XXI веке, имеют хороший бизнес, заламывая цену. Товар идет за твердую валюту.

Перед сморщенным листом бумаги, ввинченным в стену, молиться я не мог. Она не из Храма Божьего… Раздумья прервало судовое радио: объявили ужин, он будет в ресторане, точнее в «трапезной». С тех пор, как «Короленко» закрепили за паломниками, не стало там ресторана: паломникам не положено скоромное, отвлекающее, мешающее и толкающее на грех. Кто придумал эту глупость? Кем положено? И почему состояние души надо измерять куском хлеба? Непонятно.

Рисовая каша на воде, сдобренная ложкой растительного масла, была чуть-чуть размазана по дну тарелки. Хлеб. Чай. Вот весь ужин. Слава Богу, у нас было что-то с собой… Прежде чем поесть, по христианскому обычаю полагалась общая молитва. Опять я не молился. Смутила еще одна бездушная икона! Уже на стене ресторана. Она была оскорбительна. Может быть, по чьему-то мнению, верующий не должен замечать фальши и всего того, что мне, малосведущему, казалось важным и обязательным? Присутствие настоящей иконы, а не фанерки, например. По-моему, лучше ничего, чем фальшивка. И не в ресторане.

В старинной, намоленной иконе знак традиций, она благовест, послание предков потомкам, то есть нам, выросшим с другими образами и уставшим от дешевых подделок, заполнивших все вокруг – дома, думы и души…

В предрассветном тумане спал Валаам. Из воды росли его каменные острова, убранные сосновой хвоей. Вода, камни, сосны и легкий туман. А над ними – Никольский скит, только что паривший над водой и, подобно жар-птице, присевший отдохнуть на скале, как раз около входа в Монастырскую бухту, чтобы через минуту снова подняться в свой вечный полет над озером.

Смотрю и не верю глазам, купол скита вдруг заискрился, засиял золотом – солнце выглянуло из воды… Заря в полнеба. Утро… Просыпается Валаам. Дух захватывало от благодати, явившейся на землю. Вот откуда была сила наша духовная. От Неба.

В Монастырскую бухту войти трудно, она узкая – берега подступают к самому теплоходу, он едва умещался в ложе, которое оставила Ладога для подхода к святыне Валаама, к Преображенскому собору, венчающему центральный ансамбль монастыря.

Я стоял на палубе и почувствовал, как сжалось сердце от величия места, открывавшегося взору. Величия природы и предков. Неужели что-то святое сохранилось у нас?! И в нас?!

На грешную землю вернули сараи на берегу, как раз под обрывом, над которым высился собор. Нелепые сараи. Гора бревен, забытых у причала. Верхние еще годились на дрова, а нижние бревна давно сгнили. Около пристани два судна, грязные, неряшливые, они что-то привезли на Валаам, на берегу валялись ящики, бочки с краской, опилки, щепки… Здесь мы и ступили на святую землю Русского Афона.

Обычные пассажирские суда в Монастырскую бухту не заходят, туристов привозят в Никоновскую бухту, она в километрах шести. А сюда доставляют судами местной линии. «Короленко» – исключение. Из-за паломников, конечно, которым важно всегда быть ближе к храму… Я понимал, жизнь здесь только начиналась, другого не ожидал. Недавно открыли Преображенский собор, на остров вернулись монахи, они вернулись в обитель после пятидесятилетнего отсутствия, словом, на моих глазах начиналась очередная «новая» история Валаама, а в ней – и сараи, и бревна вполне уместны. Стройка же, но не ее вспоминаю сейчас, по исходу стольких лет.

Не знал я тогда, что история Валаамского монастыря корнями уходит в недра тюркского мира. Не знал. Говорю о том теперь – запоздало, но ответственно, дополняя старый свой очерк и помещая его в новую книгу… Может быть, Валаам тем и красив, что выполнен в восточной храмовой традиции? Руками восточных, не западных мастеров? Его «шатровый стиль» – визитная карточка. Лишь тюрки строили по таким архитектурным правилам свои храмы, ориентируя их на восток.