Чтение онлайн

Сакен особенно рад — Омск почти родной город. С ним связаны годы его юности.

Теперь он мучился в поисках средств, чтобы дать знать о своем прибытии товарищам на воле.

Омский лагерь тоже напоминал хлев, но хоть из щелей в полу не сквозит. Зато здесь свирепствует тиф. Бакен Серикбаев, Хафиз Гизатуллин, Афанасьев и Смакотин уже попались в когти тифа.

Так шли дни, проходили недели. Ранней весною заключенных под конвоем стали выводить в город убирать улицы. С тех, кого водили в город, снимали оковы. Конечно, выходы в город помогли установить связи с теми, кто оставался на воле, кого тревожила участь узников. Они подготавливали их побег.

Омский правитель адмирал Колчак еще не узнал горечи поражений, и всем, кто делал на него ставку, казалось, что недалек тот день, когда вновь все будет по-старому. Колчаковская контрразведка спешила очистить тылы перед славным походом на Москву. Сакен понимал, что каждую минуту его могут расстрелять, как расстреляли тысячи невинных людей. Нужно, не теряя времени, попытаться бежать из лагеря.

Жанайдар Садуакасов и Курмангали Туяков занялись поиском документов для Сакена и Абдуллы.

25 марта 1919 года Сакену достали справку. «Действительно выдано учащемуся Омской педагогической школы для взрослых Дюйсенбию Асиеву, казаху из Слетинской волости Омского уезда, 26 лет. Асиев находится на весенних каникулах».

Теперь можно и бежать. Но бежать придется одному. Абдуллу внезапно свалил тиф. И Бакен Серикбаев в тяжелом состоянии, вряд ли выживет.

Трудное это было прощание. Бакен не мог говорить. Глазами, полными слез, проводил он друга.

Когда Сакен вышел во двор тюрьмы, то увидел людей, убиравших снег и мусор. Это были товарищи, которые с риском для себя должны помочь Сакену в бегстве. Молча попрощались. Сакен лег в сани. Друзья быстро завалили его снегом и мусором.

Услышав скрежет распахнувшихся ворот лагеря, Сакен чуть заметно повернулся. Из розвальней посыпался мусор, что не ускользнуло от караульного. Он решил на всякий случай штыком прощупать груз. Только чудом штык не задел Сакена.

Он недолго раздумывал, куда идти. Рядом, в восточной части города, жил Мукан Айтпенов. Дома оказалась только жена Айтпенова. Батима обрадовалась беглецу.

— Иди и располагайся в комнате сестер. Туда никто не войдет. — Она отдавала себе ясный отчет в том, что если Сакена поймают в этом доме, то в такое неспокойное и смутное время и ей несдобровать.

— А не лучше ли мне спрятаться в сарае? Если, найдут, то скажу, что спрятался сам, без вашего ведома…,

— Нет, миленький, аллах сбережет. Иди в комнату своих сестричек и сиди там. А я настряпаю баурсаков. «Тетушка Батима оказалась сильней духом, умной, рассудительной женщиной. Конечно, в спокойной обстановке каждый может выглядеть сильным; и умным. Но каким он будет в трудную минуту? Именно в трудную минуту тетушка Батима проявила мужество. Не всякий осмелится принять в свой дом человека, за которым по пятам идут колчаковские убийцы…»

Как только пришли Жанайдар и Мукан, стали решать, что делать дальше. В городе оставаться нельзя. Надо уходить в степные просторы. Лучше всего добраться до Кызылжара, а дальше действовать по обстановке. По возможности перебраться в Туркестан или в Уральские края, туда, где власть перешла в руки красных…

Поезда ходили кое-как, без всякого расписания. Желающих покинуть Омск было больше, чем могли забрать эшелоны. Люди ехали с билетами и без них, ехали куда глаза глядят, лишь бы подальше от колчаковских головорезов, от войны.

Сакен сел в поезд на Татарку. Через Татарку добрался до Славгорода. И здесь бесчинствовали колчаковские палачи. Фиктивная справка, выданная на имя Дюйсенбия Асиева, не раз выручала Сакена из затруднительных положений.

В Славгороде он разыскал дом одного обрусевшего казаха по имени Жакен, который зарабатывал на жизнь кустарным промыслом. Жакен тепло встретил Сакена. Было заметно, что он обрадовался появлению гостя, потчевал его чем мог.

Сакен два дня отдыхал, отъедался, все еще плохо веря, что он на воле, что позади остались кошмарный «вагон смерти», омский лагерь, карцеры, тиф, безнадежность. И сами родились стихи.

Эх, свобода! Бесконечно наслаждался бы тобой. Пусть ты голоден, пусть тебе холодно, пусть ты беглец, что может быть милее и краше свободы! Но не все знают тебе цену. Для человека, который никогда не испытывал голода, ломоть черного Хлеба, глоток воды ничего не значат. Человек, не бывший узником, не может по достоинству оценить и свободу.

Тепло попрощавшись с гостеприимным хозяином, Сакен побрел пешком сначала в Павлодар, а из него в Баян-аул. Три с половиной сотни верст пешком в весеннюю распутицу, по щиколотку в воде днем, по льду и холоду ночами. Сакена шатает от истощения, от усталости.

«В кармане у меня была испеченная на угле костра лепешка размером со ступню верблюда — вот и вся провизия. В руках палка, — вспоминал Сакен. — Опояска из ветхой материи. Ступни ног в волдырях, сочится кровь… Шел долго».

Горько красться как вору ночью по родной степи, обходить стороной знакомые аулы. Но пока есть силы, Сакен бредет нехожеными путями.

Силы оставили его возле аула Жантемира хаджи.

В казахских степях у него не требовали документов. Здесь потребовали. Это насторожило Сакена. На вопросы он отвечал уклончиво, расспрашивал с оглядкой. Но все же выведал, что Шайбай Айманов находится в Баяне.

Шайбай Айманов учился в Омской фельдшерской школе, и с той поры они знают друг друга и даже изредка переписывались.

Сакен уже было собрался идти туда, к Айманову, но случайно узнал, что там же, в Баяне, живет давний его знакомый по Акмолинску — доктор Асылбек Сеитов, алашординец.

По возможности надо постараться не попасться ему на глаза и скорее добраться до дяди Ильяса, решил Сакен и покинул аул.

«В пору полуденной молитвы я прибыл в аул нагаши. [36]

На восточной окраине аула женщина собирала сухой кизяк. Я расспросил, где дом моего нагаши.

Аул имел жалкий вид. Низенькие неприглядные лачуги. Во дворах грязно. Нет ни одного целого стекла в окнах. Оконца крохотные, как мышиный глаз. Дворы раскрыты настежь. Вокруг каждой лачуги разбросаны зола, нечистоты, обломки сушеного кизяка.

А вот и избенка моего нагаши. Возле нее, совершая омовение, готовился к молитве мой нагаши — Ильяс, сухощавый, рослый, седобородый старец».

Нагаши Ильяс не узнал Сакена, да и не мудрено! Наконец-то можно немного передохнуть, дать зажить ранам на натруженных ногах. Двенадцать дней отдыхал Сакен. И снова в путь.