Чтение онлайн

В конце года в полку неожиданно появился заросший, оборванный человек.

— Что вам надо, папаша? — спросил его часовой у. контрольно-пропускного пункта.

— Доложи командиру, капитан Робуль прибыл, Часовой с подозрением оглядел незнакомца, но все же позвонил оперативному дежурному...

Что потом было, трудно рассказать! Никто не мог поверить, что перед нами Володя Робуль. Он рассказал, что с ним тогда случилось:

— Мы уже отходили от цели, когда на нас налетел «мессер». «Истреби...» — только и услышал я в наушниках голос, кажется, Хлуднева и сразу почувствовал, как самолет бросило в сторону. Одновременно прогремели наши пулеметы. «Стрелок! — зову. — Радист!» Наушники молчат. Посмотрел в штурманскую кабину. Вижу: Саша Бикмурзин как-то неестественно медленно поднимается, смотрит на меня, видимо, хочет что-то сказать и вдруг падает на пол... Самолет горит. Пламя уже охватило мою кабину. «Всём покинуть машину!» — кричу. Молчание. «Неужели ребята погибли?» — мелькнула страшная догадка. Пламя лижет сиденье, подбирается к моему лицу, стало припекать колени. Чувствую, что не могу удержать штурвал. Потом, очевидно, взорвались бензобаки, и меня выбросило из кабины взрывной волной. С трудом потянул кольцо парашюта... Приземлился во дворе какого-то особняка. Из последних сил выбрался в поле, но обожженное тело сковала сильная боль, и я потерял сознание. Очнулся, когда почувствовал, что на меня кто-то льет воду. Открыл глаза — фашисты. Нашли-таки, гады.

Полгода находился Робуль в фашистском плену в адских, нечеловеческих условиях. Как только немного зажили ожоги, попытался бежать. Его поймали. Снова лагерь. И снова побег. На этот раз удачный.

Когда после мытарств Володя прибыл в родной полк, он еле держался на ногах, был совершенно неузнаваем. И только глаза — красивые, черные, смеющиеся — остались прежними...

В марте 1945 года пришел приказ о назначении меня на новую должность — инспектором в корпус. Приступив к исполнению своих служебных обязанностей, я поспешил на аэродром, чтобы лично познакомиться и полетать с руководством полков и дивизий.

Перелетал чаще на самолете УТ-2. Это был красивый двухместный самолет. Мне он нравился, на нем можно было выполнять многие фигуры высшего пилотажа.

Однажды, возвратившись на базовый аэродром в хорошую, безоблачную погоду, я, как говорится, отвел душу. Выполнил фигуры высшего пилотажа и затем благополучно произвел посадку. А на стоянке техники обнаружили обрыв крепления стабилизатора. Оказалось, инженер корпуса полковник И. К. Гаткер был прав, когда предупреждал меня, что самолет уже старый, пилотаж на нем делать нельзя и пора его отправить в капитальный ремонт. Такое пренебрежение к рекомендации инженера корпуса могло стоить мне жизни. И это почти в самом конце войны, над своим аэродромом...

Будучи инспектором в корпусе, я не забывал и боевую работу. Мне уже не раз намекали, чтобы я не увлекался.

— Пусть, — говорили мне, — повоюет молодежь, прибывающая на пополнение, а «старикам» хватит. И наград у тебя больше, чем у других, и совесть чиста, никто тебя не упрекнет.

Но я думал иначе — решил воевать до конца. Главное — скорее разгромить врага. И если проанализировать мою личную боевую работу за всю войну, то количество вылетов, производимых моим экипажем в каждом году, было примерно равным. За десять месяцев, что я был летчиком-инспектором, мне удалось слетать на выполнение боевых заданий около семидесяти раз. Не для похвальбы, а для статистики отмечу: немногие экипажи наших полков сделали за этот период вылетов больше, чем мы. Наш экипаж громил различные объекты врага в боевых порядках разных полков и дивизий. Штурманами-бомбардирами со мной летали капитан Виктор Чуваев, майор Андрей Рудавин, подполковник Максим Бойко и другие. Не раз в составе нашего экипажа летал генерал И. Ф. Балашов. Воздушным радистом и воздушными стрелками были старшины Георгий Ткаченко, Алексей Васильев, Захар Криворучко. А последние наши бомбы мы сбросили, выпустили все патроны из бортового оружия нашего самолета в Берлинской операции.

Прошли уже не дни и не месяцы... Годы войны! Многое изменилось за это очень долгое военное время. Хотя на земле и в воздухе продолжается трудная битва, но война теперь не та, везде инициатива в наших руках. Теперь мы громим гитлеровцев, как тогда говорили, в их же собственном логове. Фашисты упорно сопротивлялись. Цеплялись за все возможное, чтобы задержать стремительное продвижение наших войск.

Вот и Кенигсберг. Он уже окружен, сопротивление бессмысленно. Однако немецкое командование утверждало, что город превращен в неприступную крепость. Здесь созданы позиции с долговременными сооружениями. Каждый дом — опорный пункт обороны. Уже в шести-восьми километрах от центра города начиналась сплошная линия обороны, состоявшая из минных полей, сплошных заграждений, дотов, фортов. Вторая позиция была оборудована на окраинах города, а третья — проходила по старой городской стене. Оборона, казалось фашистам, не имеет уязвимых мест. Это, трубили гитлеровцы, — неприступная крепость. Кенигсбергская группировка располагала крупными силами. Как на земле, так и в воздухе.

Кенигсберг. Вот теперь ты перед нами. Мы стоим у твоих стен. Еще в самом начале войны, когда нацистские лжеотцы города, упоенные созданной самим себе славой, предрекали нам гибель, мы бомбили тебя, Кенигсберг. Мы предупреждали о возмездии, о твоем крахе. Ты не верил. И вот теперь мы у твоих стен. Кенигсберг — оплот разбоя и грабежа, цитадель пруссачества.

Условия капитуляции немецкое командование отклонило.

Значит, штурм! Чтобы овладеть такой крепостью, нужна была сила — сила, превосходящая врага. В том числе и авиационная мощь. И она была организована и объединена. Руководил всей боевой работой в воздухе Главнокомандующий ВВС Советской Армии Главный маршал авиации А. А. Новиков. Оборонительные сооружения врага подвергались массированным ударам с воздуха. По аэродромам противника были нанесены упреждающие удары совместными усилиями штурмовиков, фронтовых бомбардировщиков и АДД. В воздухе непрерывно патрулировали наши истребители. Сотни наших тяжелых самолетов обрушили бомбы на фортификационные сооружения, опорные пункты крепости, на огневые позиции и морские суда. Зенитная артиллерия противника была подавлена. И это позволило снизить нам высоту с 3000 до 1000 метров, что обеспечило еще большую точность бомбометания.

Такого господства нашей авиации в воздухе еще не было. Только 9 апреля в массированном ударе авиации было задействовано около полутора тысяч самолетов. Над крепостью они находились непрерывно, с разных высот и направлений подходили большими группами. Ближние фронтовые бомбардировщики бомбами среднего веса поражали заданные им объекты, штурмовики уничтожали огневые точки, мы тяжелыми бомбами разрушали железобетонные укрепления — всем хватало работы.

При такой плотности удара, где все расписано строго по времени, нашему а-виационному корпусу выделялось пятнадцать минут. Мы подходили к цели в светлое время суток. Непривычная, прямо скажем, обстановка для экипажей АДД! С высоты полета картина штурма Кенигсберга была видна как на ладони. Вспоминалась битва под Москвой. Вражеская авиация хозяйничала в небе. Мы были слабее. И все же выполняли боевые задачи...

Теперь картина иная. Краснозвездные истребители летают группами на разных высотах, они прикрывают наши наземные войска от ударов с воздуха и охраняют боевые порядки бомбардировщиков. Истребителей много, нам, видевшим разное за годы войны, казалось, что они летают, как на прогулке, но это только казалось — у каждого свои задачи.

— Все идет организованно, — говорит штурман нашего корабля заместитель главного штурмана корпуса майор Рудавин.

В составе экипажа есть еще новичок — место правого летчика на борту занял техник нашего самолета Вася Овсеенко. Петр Шелудько теперь самостоятельно выполняет боевые задачи. И сегодня летит в составе эскадрильи — той, в которой был я командиром.

Все самолеты управлялись по радио. Командиры имели возможность вести радиообмен как с КП в районе цели, так и с любым самолетом. Зная позывные, я мог без труда вызвать на связь моего бывшего правого летчика, и я это сделал. Как приятно слышать бодрый голос Шелудько Он меня сразу узнал.

— Как дела?

— Порядок, командир! — последовал ответ. На душе радостно. К этому располагает обстановка в воздухе. Мы здесь полные хозяева. Все мы полны оптимизма. Скоро победа. Мы уже видим ее.

— Подходим к цели, — докладывает штурман Рудавин.

Кенигсберг от интенсивной бомбежки весь в дыму. По всей его обширной территории — мелкие и крупные пожары.

В дыму трудно отыскать заданный объект. Экипажи запрашивают разрешения для бомбометания с меньшей высоты. И оно вскоре получено. Теперь дела идут лучше, но дым поднимается все выше, и над целью становится темно, как в сумерках. Но мы ведь — ночники, нам не привыкать. Мы отыскали заданный объект, и наши бомбы внесли свою долю в штурм крепости.

Задача выполнена. Можно брать курс на восток — домой. Но нет, мы продолжаем полет невдалеке от города. В нашу задачу входит не только поражение цели, мы обязаны следить за боевой работой авиационных полков корпуса. И, если надо, — вмешиваться, корректировать. А возвратившись из полета, докладывать командованию корпуса о своих наблюдениях.

На этот раз такой доклад не потребовался. К нашему возвращению в штабе корпуса было все известно. Привлекаемая авиация успешно справилась со своей задачей. В результате совместных ударов, в том числе и с воздуха, оборонявшемуся противнику в Кенигсберге был нанесен сокрушительный удар. Важнейшие объекты: форты, доты и временные укрепления в жилых домах — были превращены в груды развалин, большинство огневых точек подавлено или полностью уничтожено, управление войсками парализовано.