Чтение онлайн

– А ты уверен, Дедушка, что правильно подсчитал?

– Не веришь, считай сам. Завтра у нас, постой-ка… Завтра память мученицы Ирины.

– А откуда тебе ведомо, что парня родит, а не девку?

– Так как раз перед твоим приходом Спирька ездил в Путивль за повитухой, она и определила. Спирька для скорости нашу тройку запряг, а назад уже неудобно ему было медленно бабу везти, ну, она все в дороге и рассказала Спирьке. А лошадки наши тоже не дуры, такие вещи и они понимают… А еще знахарка предсказала, что своего молока у хозяйки не будет и подсказывала Спирьке, откуда кормилицу приглашать.

– Ладно, подождем, пока хозяйка разродится. Когда же оправится и станет за плиту, Спирьке станет полегче, и я смогу уехать. А тебя, Дедушка, я обязательно возьму, не бойся. Я ведь решил с собой доспех взять, а в него влезть без помощника совсем невозможно: кучу тесемок нужно завязывать.

Подумав, заявил старичок-домовой, что доспех есть вещь в бою полезная, и что к владельцу своему уж точно вызывает уважение, тут ничего не скажешь. Однако тот вражеский доспех, что свален в углу кладовки, следует сначала хорошо проветрить, а затем и почистить – песком, а потом мелом. В начале весны, когда листочки репы вылезли, додумалась наша Анфиска нарядить в доспех огородное чучело. Два-три дня доспех, гремя на ветру, исправно пугал воробьев, а потом Спирька застал на огороде проезжего купчину, которые уже принялся отвязывать поножи – и сумел от чучела отогнать, только когда на его крики Анфиска прибежала с мушкетом, хотя и незаряженным.

– А со шлемом от доспеха, – увлекся рассказом Дедушка, – вообще беда. Спирька, как вспомнит о нем, начинает материться. Ладно бы Христа и Богородицу костерил, а то и нашим почтенным богам достается. Говорит, рыцарь, хозяин доспеха, дал надеть шлем своему оруженосцу, а в того кто-то из наших метко стрельнул из пищали и тяжелой пулей втиснул забрало прямо в мозги. Дело было в сенях корчмы, оруженосец и на порог не успел выйти. Так рыцарь приказал Спирьке шлем с трупа снять и мозги из него вычистить. Представляешь, каково Спирьке пришлось?

– А я на его месте ответил бы: «Твой шлем, пане, – ты и чисти».

– И я бы отказался. А Спирька вообще не мужик, подкаблучник несчастный… От шлема и тогда еще воняло, когда уже зимой Анфиска решилась его приспособить к делу. Куры должны были начинать нестись, так Анфиска велела Спирьке еще раз шлем помыть, подмостить в него соломы и поставить в курятнике. Удивляюсь, как это Анфиска не придумала этот шлем вместо ночного горшка приспособить…

– А что такое ночной горшок?

Под вечер, уже в закатных лучах солнца, прихромал к конюшне пан Рышард, учить русского звереныша фехтованию. Впрочем, звереныш уже и слово «фехт'oвачь» выучил, и в благородном искусстве правильно владеть саблей сделал явные успехи. Кроме того, успел научиться кланяться старшим и дамам, изящно и ловко, как шляхтичу положено.

Вначале они, как обычно, завязали друг на друге завязки и ремешки – панциря на Бессонке, итальянской стальной кирасы – на пане Рышарде, потом надели на кончики сабель деревянные пробки; те, впрочем, после первых же выпадов и защит соскакивали. Затем отдали друг другу честь, вытянувшись в струнку и взяв сабли подвысь – и начали кружить по двору под поощряющий лай Найды и под жадным взором Домашнего дедушки: тот, на чердаке конюшни, не отрывался от своей щели, пока учение, оно же и забава, не заканчивалось, а учитель и ученик не валились тут же на вытоптанную траву. Отдышавшись, начинались они обсуждать урок, а Дедушка, выхватив из ножен свою саблю, принимался прыгать по хлипкому полу чердака, пытаясь повторить увиденные трюки.

На сей раз пан Рышард заявил:

– Почти все ты хорошо усвоил, остался у нас только прием, которым саблю у зазевавшегося противника выбивают. Не нравится мне, правда, что не умеешь ты толком наступать и отступать в рубке, но тут моя нога виновата…

– А… Ничего тут нет хитрого, пане. Главное, я запомнил: в какую сторону идешь, той ногой и первый шаг делаешь, а вторую к ней приставляешь, – лениво ответил Бессонко, лежа на спине и всматриваясь в последние отблески зари на темных вечерних облаках. – А нога твоя не при чем: на самом деле она у тебя давно не болит. Придуриваешься ты, пане, дурачишь нас своей хромотой.

– Вот ведь какой глазастый… Ладно, только меня не выдавай. Мне ведь отсюда пока некуда податься, вот и притворяюсь. Расскажу тебе после когда-нибудь. Исхитримся мы, нацедим себе в погребе по кружке доброго вина, вот тогда я тебе и расскажу. Пошли теперь на ужин.

Вскочил Бессонко на прямые ноги, склонился над паном, протянул ему руку – и вот они уже рядом стоят. Присмотрелся Бессонко – а Рысь кривит свое доброе круглое лицо, глаза отводит…

– Скажи лучше сразу, пане Рышард, что еще тебе сегодня не по нраву?

– Даже не знаю, как сказать… Мне начинает казаться, что ты ставишь защиту не потому, что увидел, какой именно я начал удар, а потому, что знаешь уже, как именно я буду атаковать. На тот случай, если противник хочет поймать тебя на ложной атаке, такое предвидение – просто дар Божий! Однако только в сем случае, дружок. А правило в фехтовании иное – твоя рука и ноги должны сами за тебя думать, как только противник заносит саблю. Так что носа не задирай, пане Бессон, трудись, повторяй защиты, пока рука их не запомнит.

Глава 4. Чудо под Кромами, едва ли Господнее, и каким увидели его юродивый Самоха и воевода Петр Басманов

Думный боярин Петр Басманов нервничал, хоть по его суровому и обветренному лицу это и не было заметно. Казалось бы, обычное утро в московском лагере под Кромами. Как и каждый день, после завтрака воеводы собираются у главного военачальника, князя Телятевского, в его шатре, прозванном в лагере «разрядной палаткой», чтобы обсудить военные дела на предстоящий день, в то время как полки стрельцов и казацкие сотни строятся на твердом, утоптанном тысячами сапог участке речной поймы. На расстоянии, недоступном для пушек и самопалов атамана Корелы, военный народ готовится выслушать приказы, распоряжения и новости, то бишь грызет сухари, лузгает семечки, толкается, гогочет и для связки слова, беззлобно и для собеседника не обидно матерится. И только весьма немногие знали, что войсковой развод как таковой сегодня не состоится, ибо Басманов призовет войско перейти на сторону царевича Димитрия, а не поддержавшие восстание воеводы будут связаны, чтобы в дальнейшем можно было их выдать головами правильному государю.

Как всегда в таких случаях и как оно почти всегда и бывало в московском войске, дело сразу пошло наперекосяк: князь Андрей исчез или, в лучшем случае, покинул свой шатер и не возвратился еще, опаздывал, не было в шатре и князя Катырева-Ростовского. К тому же единомышленники воевод-заговорщиков Петра Басманова и князей Голицыных, рязанские дети боярские Ляпуновы с товарищами, не согласились откладывать выступление, несмотря на то, что царевич Димитрий никак покамест не отозвался на устное послание Басманова. Отчего же он тянет, почему не принимает предложенный ему, человеку, если по правде, молодому и неизвестному, щедрый дар, и о чем только думает за неприступными стенами Путивля?

А за стенами Путивля, точнее в своем излюбленном месте на крепостной стене, человек молодой и неизвестный как раз принимал решение. Сначала некрасивый юноша решил сам вести свое войско на Кромы. Случилось так, что некому оказалось передоверить верховное воеводство. Умница Гонсевский, немало потрудившийся, обучая московских стрельцов новейшему немецкому пехотному строю, уехал домой. Среди немногих польских рыцарей, оставшихся в войске, не нашлось больше таких способных военачальников, как капитан Гонсевский, и общее руководство естественно перешло к царевичу Димитрию, который тоже не показал пока особых стратегических талантов, зато доказал и друзьям, и врагам, что от природы смел и обладает двумя другими важнейшими качествами командующего – здравомыслием и хладнокровием. Хватило у него ума и на то, чтобы понять значение Кром, открывающих для него калужскую дорогу на Москву, по которой значительных крепостей больше не было.