Сатори в Париже
Шрифт:
Рукоплесканий от священника не последовало, но лишь быстрый взгляд искоса, и, слава Богу, это был взгляд рукоплещущий.
21
Так не он ли был моим сатори, этот взгляд, а может, Нобле?
В любом случае, уже стемнело, и когда мы прибыли в Ренн, а это уже Бретань и у железной дороги я увидел силуэты коров в синеватой тьме лугов, Нобле наперекор советам парижских farceurs (шутников) посоветовал мне не оставаться в том же вагоне, а перейти на три вагона вперед, потому что железнодорожники отцепят эти вагоны и оставят меня в них (направляющихся, на самом–то деле, именно куда мне нужно, в настоящую страну моих предков, в Корнуэль), но штука в том что мне вначале надо в Брест.
Он вывел меня из поезда, вслед за остальными, провел по задымленной станционной платформе, показал продавца чтобы я мог купить фляжку коньяка на оставшуюся дорогу, и попрощался: он был дома, в Ренне, солдат со священником тоже, Ренн это некогда столица всей Бретани, резиденция архиепископа, штаб–квартира 10–го армейского корпуса, с университетом и множеством школ, но на самом деле не настоящая бретонская глубинка, потому что в 1793 году тут была расквартирована республиканская Армия французской революции, против вандейцев которые были дальше. И с тех пор еще тут остался трибунал для надзора над этими шальными местами. La Vend'ee, так называлась война между двумя историческими силами, это было вот как: — бретонцы против революционеров, которые были атеистами и братства ради рубили всем подряд головы, тогда как бретонцы более ценили отцовство и хотели сохранить свой старый образ жизни.
Совсем непохоже на Нобле 1965 года.
Будто селиновский персонаж, он растворился в ночи, но к чему сравнения когда говоришь об уходе человека, столь восхитительного пьяного, хоть и не так сокрушительно как я [48] .
Мы уже проделали 232 мили от Парижа, до Бреста осталось еще 155 (конец, finis, земля, terre, Finist`ere [49] ), моряки все еще в поезде естественно, потому что, чего я тогда еще не знал, Брест это морская база, где Шатобриан слышал грохот пушек и видел возвращающийся флот торжествующий победу в какой–то битве, году примерно в 1770–м.
В моем новом купе сидят только юная мать со сварливым младенцем, и еще какой–то парень, скорее всего ее муж, и я лишь изредка потягиваю свой коньяк, затем выхожу в коридор смотреть в окно на пробегающие в темноте огоньки, одинокий крестьянский дом из гранита со светом на кухне на первом этаже, и смутные намеки на холмы и торфяные пустоши.
Така тук.
22
В конце концов я неплохо сошелся с молодой семьей, и когда в Сан–Брие кондуктор выкрикнул «С е н Б р и е!» – я заорал ему в ответ «Сен Бриок!» [50]
Кондуктор, видя что никто не выходит и не заходит с этой пустынного перрона, повторяет, чтобы поучить меня произносить бретонские названия: «Сен Бррие!»
«Сен Бриок!» ору я, делая упор, как вы видите, на конечное «к».
«Сен Бррие!»
«Сен Бриок!»
«Сен Бррие!»
«Сен Брриок!»
«Сен Брррие!»
«Сен Бррриок!»
Теперь он понимает что имеет дело с психом и прекращает эту игру со мной, и удивительно еще как это он не выкинул меня с поезда прямо тут, на этом диком побережье, называющемся Северные Берега (C^otes du Nord), но он не стал утруждаться, в конце концов Маленький Принц едет первым классом, и скорее всего он Маленький Засранец [51]
Это было забавно, и я все еще настаиваю на том что в Бретани (древнее имя – Арморика), стране кельтов, нужно произносить четкое «к» — Как я уже где–то говорил, если слово «кельты» произносились бы через мягкое «с», как делают англосаксы, мое имя звучало бы так: (и другие имена тоже):
Джек Серуак, Джонни Сарсон, Сенатор Боб Сеннеди, Попрыгунчик Сэссиди, Дебора Серр (или Сарр) Дороти Силгаллен, Мэри Серни, Сид Симплтон и каменные монументы Сарнака и Сорнуолла.
И, что ни говори, в Корнуолле есть такое место под названием Сен Бреок, и всем известно как его надо произносить.
В конце концов мы приезжаем в Брест, конец железнодорожных путей, земли больше нет, и я помогаю жене и ее мужу выбраться из поезда подержав их переносную колыбельку – И вот он Брест, мрачно клубящийся туман, странные лица разглядывающие нескольких вышедших пассажиров, далекий корабельный гудок, и мрачное кафе напротив где Бог мой не найти мне сочувствия, я попал в самую задницу Бретани.
Коньяк, пиво, и потом я спрашиваю где тут гостиница, прямо через строительную площадку – Слева от меня, каменные стены нависают над травой, крутым косогором и унылыми домами – Сирена где–то вдали – Атлантическая бухта и порт Где мой чемодан? спрашивает портье в мрачной гостинице, не знаю, думаю в конторе авиакомпании Номеров нет.
Небритый, в черном дождевике и непромокаемой шляпе, грязный, я выхожу оттуда и иду шлепая по лужам темными улицами, в поисках, как и положено добропорядочному американцу, главной улицы – И тотчас же признаю ее в рю де Сиам, названной в честь короля Сиама, бывшего здесь с визитом, каким–то дурацким визитом, наверняка таким же унылым, и наверное он поспешил унести ноги назад к своим тропическим канарейкам, потому что все эти новые каменные кольберовские брустверы вряд ли могут найти отклик в сердце буддиста.
Но я не буддист, я католик вернувшийся на родину своих предков, которая воевала за католичество, не имея никаких шансов, но в конце концов победила, так что, certes [52] , на рассвете я услышу поминальный звон tocsin [53] церковных колоколов.
Я завалился в самый прилично выглядящий бар на рю де Сиам, такие главные улицы можно было встретить в сороковых, например, в массачусетском Спрингфилде, или калифорнийском Реддинге, о таких улицах Джеймс Джонс писал в Иллинойсе в книге «Некоторым удается добежать» -
Хозяин бара стоит за своим кассовым аппаратом, пытаясь врубиться в программу скачек на Лоншан – Я сразу же заговариваю с ним, называю ему свое имя, и его зовут мсье Квере (что сразу напоминает о Квебеке [54] ), и он позволяет мне сидеть там, пить и придуриваться сколько душе моей угодно – И молодой бармен тоже рад поговорить со мной, похоже он даже слышал что–то о моих книгах, но через некоторое время (и точно также как Пьер Лемер в La Gentilhommi`ere) он вдруг как–то зажимается, я думаю из–за поданного ему хозяином знака, слишком много работы, иди–ка займись бокалами в раковине, и в этом баре мне не удалось ни с кем подружиться Я видел это выражение на лице своего отца, что–то вроде поджатых негодующих губ, эдакий НА–КОЙ–ЭТО–НАДО всхмык, или фу–уу (d`edain [55] ), или эх! когда проигравшись он шел со скачек или из бара где произошло что–то неприятное, или еще из–за чего–нибудь, особенно стоило ему задуматься об истории и о мире, но когда я выходил из этого бара, такое же выражение появилось и на моем лице – И хозяин, который где–то с полчаса примерно был со мной очень душевен, опять занялся своими подсчетами, бросив на меня исподлобья такой себе–на–уме взгляд, что сразу стало понятно что он занятой человек, хозяин бара, и все тут – Но что–то уже неуловимо изменилось (я впервые назвал свое имя).
Их объяснения как отыскать гостиницу так и не смогли воплотиться в дом из кирпича и бетона и с кроватью на которую я мог бы склонить голову.
Теперь я бродил уже в кромешной темноте, в тумане, в городе все закрывалось. Мимо с ревом проносились на своих маленьких машинах местные гопники, некоторые на мотоциклах. Некоторые же стояли по углам. Я спрашивал всех где тут гостиница. И никто уже не мог сказать ничего путного. Было уже 3 часа ночи. Кодла гопоты прошла мимо, перейдя улицу прямо передо мной. Я вот говорю «гопники», но когда все уже закрыто, когда из последнего музыкального бара уже повышибали последних скандальных завсегдатаев и они растерянно бушуют около своих машин, кто остается на улицах тогда?