Чтение онлайн

Валентин прицеливается в офицера, Ляпушев и Васильев — в двух крайних солдат. Выстрелы раздаются одновременно, три фашиста падают замертво. Одно мгновение понадобилось Мальцеву, чтобы броситься к сраженному офицеру, вырвать у него гранату и метнуть ее навстречу врагам, ищущим спасения в лесу.

Его рослая фигура с занесенной над головой гранатой ошеломила гитлеровцев.

— Партизань! Русс партизань! Цюрик! Цюрик! (Назад! Назад!) — кричали друг другу фашисты, разбегаясь, кто куда.

Их словно порывом ветра вынесло из леса, прямо под удары наших летчиков, под дождь осколков мин, которые непрерывно рвались в грузовиках на объятой пламенем дороге.

Мальцев увидел это, ликуя, забыв об опасности. И рухнул, чувствуя, как ломаются под ним хрупкие ветви молодых сосенок, о чем-то совсем непонятном, но умиротворяющем, шепчутся. Валентин упал на них, и они, нежно колючие, прохладные и ароматные, смягчили удар о землю. Подхватили беспомощное тело юноши, бережно уложили на влажную траву и образовали свод над головой.

Угасающим сознанием Валентин пытался понять — что же с ним произошло? Видимо, кто-то из фашистов в конце концов оправился от страха, гнавшего их на шоссе под сокрушительный огонь советских штурмовиков, обернулся и взял его на мушку. Благо, он весь был на виду: нате, мол, стреляйте в партизана, пусть не теряет голову в пылу боя, пусть не ведет себя, как мальчишка.

Боль смешалась с горькой досадой на себя…

Он находился в забытьи только короткий миг. Вслед за тем, превозмогая боль, Валентин поднялся, нащупал рану и зажал ее горячей шершавой ладонью. Рана оказалась легкой, нужно было лишь приостановить опасное кровотечение. Зубами Мальцев быстро вскрыл индивидуальный пакет с бинтом и ватой, уложенной в малюсенькие подушечки. Одну из них приложил кране, плотно обвязал бинтом. Когда перевязка была закончена, силы покинули его, тело покрылось испариной, голова пошла кругом. Он снова вынужден был растянуться на земле, перевести дыхание. Но прошла минута, и Валентин уже пополз вглубь леса. Он словно переплывал трепещущие, зловещие отсветы пожара, все еще бушевавшего у него за спиной, там, где медленно, но неуклонно оставалась позади дорога гибели фашистского транспорта, дорога большой боевой удачи партизан.

Как только мог, торопился Валентин к товарищам, которые — он был уверен в этом — терпеливо дожидаются его, чтобы вместе отправиться на базу.

Ляпушев и Васильев действительно ждали Мальцева и очень обрадовались ему. Они не узнали, что Валентин ранен. Иначе разве позволили бы ему друзья шагать рядом, да притом с полной выкладкой? Разве дали бы разделить с ними все тяготы ночного долгого петляния по лесу к партизанской потайной землянке? У него оказалось достаточно сил и воли ничем не выдать своего состояния.

Бледность лица Валентина и легкое его похрамывание под тяжестью ящика с радиостанцией не привлекли внимания Михаила Ивановича и Бориса. Может быть, этому содействовало и то обстоятельство, что они были под впечатлением происшедшего на шоссе. Радостно и сердечно поздравляли Мальцева, хвалили за боевую сметку, настойчивость и смелость. Он по обыкновению остроумно отшучивался, смешил их рассказами о том, как врассыпную бежали от него фашисты, приняв по-видимому, за крупного партизанского вожака. Не иначе, шутил Валентин, оккупанты полагали, что сей лесной великан ведет за собой по меньшей мере целую дивизию народных мстителей, а, может быть, и переброшенную через линию фронта, в тыл к фашистам, русскую танковую бригаду. Ляпушев и Васильев от души смеялись.

Выдержки его хватило еще и на то, чтобы, придя утром на партизанскую базу, отстучать радиоключом обстоятельную шифровку в Ленинград. И закончить ее словами, которые нетерпеливо, с тревогой и надеждой ждали в родном городе: «Все живы, все здоровы».

Только после этого силы, наконец, изменили Валентину, и, тяжело опустившись на землю, он на грани забытья почувствовал руки товарищей, осторожно снимавших с его раны набухшую от крови повязку.

Миновали май, нюнь, июль…

Остались позади лютая стужа, зловещий вой метели, непролазные сугробы. В летнем наряде лес стал совсем другим, неузнаваемым. Сочной зеленью манили лужайки. Алыми точечками прятались в густой траве ягоды земляники, нежной ароматной и вкусной. Грибное царство щедро дарило обитателям леса свое несметное богатство. Теперь совсем не страшен голод, — было чем и полакомиться.

С восходом солнца начинались щебет и веселое порхание птиц. То и дело гулкое эхо носило из конца в конец ауканье кукушки, много раз повторяло дробные четкие удары дятла. Казалось, что это вовсе не эхо, а разговаривают, перекликаются, перестукиваются лесные крылатые жители. И если вслушаться, были в том многоголосом хоре своя стройность, свой особый мелодийный ритм. Будто в вышине, скрытый от взоров пышными складками зеленого наряда леса, прошитого золотыми нитями солнечных лучей, стоял за пультом неутомимый дирижер, палочка которого вела за собой каждый звук, вплетая его в затейливый узор чудесной симфонии.

Лес проснулся после долгого зимнего сна, он стал таким привлекательным, веселым и ласковым. Вместо пронизывающего холода под его сенью появилась золотая теплая тень. Дышалось глубоко, радостно, — легкие все время вбирали в себя чудесный настой ароматов цветов, травы, ягод и хвои. До чего приятно было погрузить босые ноги в зеленый мох, в шелковистую траву, охладить лицо прозрачной струей ручья!

Валентин и его боевые друзья всю свою жизнь провели в большом городе, где поистине благом для человека является каждое деревцо. Они общались с природой и ее дарами лишь в короткие, быстротечные месяцы летнего загородного отдыха. Теперь они впервые так близко и так непосредственно наблюдали ее буйное цветение, ее благодатную чарующую красоту. Даже среди постоянных опасностей, невзгод и лишений их нынешней жизни природа была прекрасна, ею нельзя было не любоваться, не восторгаться, со всем пылом юности.

Но, тем не менее, все сильнее давала о себе знать тоска по Ленинграду, по Большой Земле, по жизни, которую они оставили, погрузившись в самолет на аэродроме в Хвойной. Какое же счастье вновь очутиться на ленинградских улицах, среди людей, среди своих! Проснуться однажды и узнать, что нет больше этого леса с его настороженной, обманчивой тишиной, нет вокруг деревень, где ждет тебя засада гитлеровцев, где лютуют полицаи. Нет впереди и линии фронта, которую нужно еще достичь и пересечь, чтобы быть дома.

Наконец, наступило время сниматься и, согласно полученной инструкции, двигаться к фронту. Разведчики сделали свое дело, теперь им предстояло возвратиться в Ленинград. В определенном месте на переднем крае их будут ждать, их встретят.

Такое движение по земле, захваченной врагом, уже само по себе представляло для них сложную боевую операцию. Она была сопряжена с большим риском, требовала огромного напряжения всех сил разведчиков, а главное — исключительной осторожности.

В конце 1943 года Михаил Дмитриевич Мальцев, к тому времени по состоянию здоровья демобилизованный из армии и направленный на прежнее место работы в институт языка и мышления Академии наук СССР, получил извещение о судьбе сына: Валентин числился пропавшим без вести.

Пропал без вести… Михаил Дмитриевич опять и опять возвращался к этим словам, стараясь докопаться до их зловещего смысла, постичь который было ему невозможно. Они неотступно маячили перед глазами, когда профессор Мальцев оставался наедине с собой — дома, на улице, на работе. Буквы были черными, страшными. То сплетались в решетки фашистского каземата, то вставали непреодолимым барьером на пути одинокого, истекающего кровью, обессиленного партизана…