Счастье жить вечно
Шрифт:
Валентин выбыл из строя бойцов, и место его уже занял, кто-то другой. Сын не был убит и не был ранен. Иначе пришло бы совсем другое извещение, без неопределенного и мрачного — «пропал». Но в нем, в этом слове, была не только беда. Оно таило в себе и надежду: человек еще не погиб, он просто не вернулся «оттуда» и волею обстоятельств лишен возможности подать о себе весть. Кто знает, не появится ли он так же внезапно, как и пропал? Но обстоятельства… Они бывают разными. Бывают такими, что перед ними смерть — избавление. И картины, одна другой горестнее, преследовали, терзали отца.
Михаил Дмитриевич скрыл от жены и дочери, все еще находившихся на Волге, в Тетюшах, то, что стало ему известно. Письма его туда были, как и раньше, полны веры в счастливое возвращение сына.
«…От него я сведений не имею, но в волнение не прихожу. Заволнуюсь только тогда, когда он не подаст слухов целый год. Так мы с ним договорились перед его отъездом. Прошу весьма убедительно и покорно запросов сюда о нем не присылать: это бессмысленно и тягостно. Бессмысленно потому, что о нем теперь я знаю столько же, сколько и вы, а тягостно — потому что тягостно. Я буду очень несчастным, если вы вздумаете делать всякие предположения похоронного или подобного рода. Судя по тому, как Валюшня вытренировался, я считаю, что у него шансов благоприятных значительно больше, чем неблагоприятных, и потому не паникую. Очень советую и вам усвоить такую линию. Будем ждать. Время придет, свое возьмет».
«…Валюшня участвует не в шуточных делах. Они для него и тяжелы и опасны. Сознаюсь, в его таком отсутствии приятного для меня мало. Но признаюсь так же, что я это отсутствие одобряю всей душой. Оно — результат работы лучшей части Вальки, сознательной и потому весьма ценной. Вот так переплетаются у меня в сознании и понятное беспокойство о нем, и гордость, что он поступил именно так. Скоро о себе писать он не сулится, по-видимому, по обстоятельствам, не от него зависящим».
Профессор Мальцев делал все, чтобы отыскать сына. Он писал в воинские части, где Валентин служил или мог служить, слал запросы, наводил справки в разных организациях. Михаил Дмитриевич встречался с людьми, которых связывала с Валентином фронтовая верная дружба, познакомился и с теми, кто воевал на земле, захваченной врагом, и мог многое рассказать о превратностях партизанской судьбы. Эти рассказы укрепили в нем надежду, прибавили сил. Но большего они дать не могли. Пропавших без вести искала и терпеливо ждала тогда не одна семья. И требовались долгие годы надежды и веры.
Михаилу Дмитриевичу удалось, наконец, узнать имена разведчиков, с которыми сын в марте 1943 года улетел на боевое задание. Они-то наверняка смогли бы пролить луч света в ту темноту, что окружала его… Но война разметала Ляпушева и Васильева — встретиться с ними или списаться до поры до времени было делом неосуществимым.
След Валентина не отыскался…
А в Тетюши шли письма, все такие же бодрые, тщательно скрывавшие тревоги и опасения их автора:
«…Получил в школе аттестат Валюшни. Он кругом отличник. Наш Валька награжден медалью «За оборону Ленинграда». Сообщить ему обо всем этом, к сожалению, не могу: не знаю адреса; он пока что мне его не прислал. Но я надежды не теряю, рано или поздно встретимся, все ему расскажем и отдадим. Да, кстати, и некоторое торжество устроим в честь этих всех событий. От могарыча нашему Вальцу не отвертеться».
«…В Ленинград по мере освобождения родной земли приезжают партизанские отряды. Валюшня пока не объявился. «Все гусары едуть, маво друга нету». Ну, что ж, будем ждать. Я не теряю надежды, во всяком случае уверен в том, что вести будут. Какие? Хотелось бы, конечно, положительных».
«…Недели через две будет сообщено, где искать его дальнейшие следы. Как только мне станет что-нибудь известно, немедленно сообщу. Не замедлите и вы сделать это со своей стороны при наличии соответствующих условий. Завеса начинает двигаться. Будем ожидать, что за ней. Поживем — увидим. А пока что жду и надеюсь…»
В зарницах победных салютов наступил тысяча девятьсот сорок пятый — год полного торжества правого дела нашей Родины. Пришла и теплая весенняя ночь, которую не забыть ни нам, ни грядущим поколениям — ночь на 9 мая.
Разве можно не помнить, как разом осветились окна во всех домах, еще минуту назад погруженных в темноту, и распахнулись, подобно сердцам людей, устремившихся навстречу друг другу с одним самым дорогим, самым желанным словом — «Победа!» — и ночь вдруг превратилась в сверкающий день? Забыть ли запруженные народом улицы и площади в ту чудесную пору ранней весны? Только что проснувшиеся люди шли и шли в этом бурлящем потоке, словно отодвинувшем дома. Каждый каждому был родным, каждый каждого хотел обнять, расцеловать, поздравить от всей души. А если встречался по пути военный человек, его тотчас же поднимали десятки дружных сильных рук, и он плыл на гребне людской праздничной волны. Потом его бережно опускали на землю, целовали, жали ему руки, дарили неведомо откуда появившиеся весенние цветы, и снова подбрасывали вверх, и снова несли.
Никто не спал в эту ночь, да и как было уснуть! Над городами и селами взлетали огни фейерверков, грохотал гром орудий. Навстречу ему поднимали головы без малейшего страха, зная, что он не принесет беды. Наоборот, эти грозовые раскаты вызывали слезы радости на безмерно счастливых лицах. Из конца в конец советской страны гремел салют полной победы. Затаив дыхание, слушала его вся земля, спасенная нашим народом от величайшего бедствия. А в эфире, где встречались радиоволны, было тесно от разноязыких слов благодарности русскому солдату.
Михаил Дмитриевич шел и шел в плотных, со всех сторон сжимавших его рядах. Сколько улиц он уже вот так прошагал этой ночью, а усталости и не бывало! Казалось, он обрел крылья. И люди — бескрайнее море людей — тоже крылаты, летят, летят… И песня, как птица, летит вместе с ними, торжественная, величавая. Михаил Дмитриевич подхватывал ее. Потом он с кем-то говорил, кому-то отвечал на вопрос. Кому? О чем? Он тут же забывал. Все было, как во сне. Все было настолько прекрасным, что в него верилось с трудом.
Но, что бы ни делал профессор Мальцев, встречая первый мирный рассвет, два слова не сходили с его уст. Их нельзя было разъединить, они составляли единое целое: Победа и Валюшня. Михаил Дмитриевич то шептал эти слова, то произносил их в полный голос. Люди, шедшие рядом, тогда поворачивались к нему, понимающе ласково улыбались, одобрительно кивали. Они сами повторяли сияющее слово «Победа» вместе с именами своих родных и близких, тех, по которым не знали покоя все эти долгие-долгие годы, тех, кто своей кровью, а многие и самой жизнью подарили нам, своему народу, всему человечеству эту несравненную ночь — последнюю ночь войны и первую мирную ночь. И каждому, вероятно, мерещилось, что вот там, в толпе, идут и они, их долгожданные, живые и невредимые. Встреча с ними сразу стала совсем близкой.
В невиданном ликовании промелькнула быстролетная весенняя ночь. А за ней понеслись взлелеянные в мечтах дни мирной жизни. Мы так долго и так терпеливо их ждали, что теперь пьянели от самого воздуха этих майских дней и ночей великой Победы, великого торжества справедливости.
Нет, далеко не в каждый дом принесли они конец разлукам.
Много было тогда очагов, у которых с концом войны угасала надежда на встречу. И тем сильнее обжигал пепел этих надежд исстрадавшиеся сердца матери и отца, жены, невесты, детей, что вокруг себя осиротевшие семьи видели огромное, ни с чем не сравнимое счастье возвращения близких с войны — счастье, увы, недоступное всем…
От Валентина вестей не поступало. Прошли все сроки, которые один за другим назначал себе Мальцев-отец. Он гнал прочь предчувствия самого страшного, но они возвращались, тесным кольцом обступали его, а теперь, обретя еще небывалую силу, не уходили долгими часами.
И все же Михаил Дмитриевич не сдавался. Он жил неистребимой надеждой увидеть сына.
В тот год летом Институт языка и мышления командировал профессора Мальцева в научную экспедицию. В глубинных деревнях Псковщины ему предстояло сделать записи образцов русской народной речи.