Чтение онлайн

Мне посчастливилось сразу подружиться с Пилсудским, что значительно облегчило мое положение, и я был одним из немногих иностранцев, добившихся таких отношений.

Польская аристократия оказала ему сильное сопротивление, устроила государственный переворот, который он предотвратил, и говорит о его государственном таланте, что многие из аристократов впоследствии стали его твердыми сторонниками, осознав, что он был единственным человеком, способным возглавить Польшу.

К сожалению, Пилсудский имел недостатки своих качеств, так как был очень ревнивым человеком, не терпел оппозиции и, если кто-то поднимался выше, чем это было ему выгодно, избавлялся от него. Его безжалостное увольнение Падеревского, Сикорского и Корфанты было примером его ревности, и он потерял этих трех великих патриотов, двое из которых, Падеревский и Сикорский, высоко стояли в глазах всего мира.

Вмешательство в политику преподало мне горький урок, что она неизменно идет рука об руку с неблагодарностью, и когда Падеревского уволили, хотя у него было много друзей и мало врагов, друзья отпустили его без ропота. Их память была переменчивой и короткой.

В самом начале моих отношений с Пилсудским он сказал мне, что я могу безоговорочно верить всему, что он мне скажет. С другой стороны, он сказал, что если он мне ничего не скажет, то я не должен удивляться ничему, что может произойти. Он сдержал свое слово и лишь однажды не сообщил мне о своих намерениях. Он предупредил меня о своих замыслах в отношении Киева, сказав, что возьмет его с украинскими войсками под командованием Петлюры. Я отправился в Англию, чтобы доложить, а вернувшись, обнаружил, что он взял Кьефф, но с польскими войсками, так как не смог вовремя заставить украинцев атаковать.

Пилсудский был очень суеверным человеком, и, заняв Кьеф, он признался, что чувствует себя неспокойно, так как рассказал мне, что все командиры, пытавшиеся взять Украину, терпели неудачу. Позже, когда он был вынужден отойти от Киева, я спросил, почему он пытался взять его вопреки своим суевериям. Он ответил, что считал свою удачу настолько высокой, что мог рискнуть, но добавил: "Вы видите, я ошибался!".

Он люто ненавидел русских и, хотя не испытывал особой симпатии к немцам, считал, что с ними лучше быть в хороших отношениях, и при его жизни отношения с ними оставались, судя по всему, хорошими. Он с большим восхищением относился к Англии и всем британским институтам, но временами его вполне оправданно раздражало наше отношение к Польше. Мы неизменно выступали против Польши в каждом кризисе, а их было немало. Даже Падеревский был вынужден сказать мне: "Мы не можем быть неправы в каждом случае".

Пилсудский не любил французов, возмущался тем, что находится во французской сфере и чувствует себя зависимым. Между ним и французскими военными и дипломатическими представителями постоянно возникали трения. Французы не отличались тактичностью и не любили, чтобы помощь Польше оказывалась только по французским каналам, считая любой жест со стороны другой страны признаком вмешательства. Их позиция значительно усугубляла наши трудности.

Пилсудский был литовцем по происхождению, а упрямство - одна из их самых характерных черт. Однажды я довольно безуспешно пытался склонить его к какому-то действию, когда он добровольно сказал: "Я литовец, а мы упрямый народ". На это я ответил: "Понятно!", и мы оба рассмеялись, но с тех пор я часто задавался вопросом, был ли когда-нибудь великий человек, который не был бы упрямым.

В моем штабе появился еще один бесценный сотрудник, морской офицер, лейтенант-командор Х. Б. (ныне адмирал сэр Бернард) Ролингс, который попал в Польшу на крейсере, доставившем Падеревского. Ролингс обладал потрясающей силой убеждения и убедил капитана своего крейсера в том, что ему крайне необходим один представитель военно-морского флота в Варшаве , и мне посчастливилось его заполучить. Он обеспечил нам много веселья, умел видеть смешную сторону любой ситуации и выкручивался из всех дилемм.

Когда наши государственные визиты закончились, а отношения прочно установились, мы обратили свое внимание на маленькие войны, которые шли вокруг нас. После Франции все они казались очень легкими и неважными, напоминая кампанию в Южной Африке.

Моей первой задачей было выяснить, можно ли что-нибудь сделать для мирного урегулирования отношений между поляками и украинцами, и я отправился в Лемберг, который теперь называется Львовом, вместе с французскими и итальянскими представителями. Мы очень спокойно доехали до старого города-крепости Пшемысль. Во время Великой войны Пшемысль пережил множество осад, часто переходя из рук в руки между русскими и австро-германскими войсками. Я ожидал увидеть его разрушенным и был поражен, не обнаружив ни одного разрушенного дома.

Нам сказали, что мы не можем идти дальше, так как между Пшемыслом и Львовом идет битва. Простояв в Пшемысле несколько часов, я настоял на том, чтобы нас отправили в Львов. Мы прибыли в Львов, не услышав ни одного выстрела и не увидев даже проблеска задних крыльев врага, и нас горячо поздравили с тем, что мы благополучно пересекли поле боя! Ничто из того, что я мог сказать, не изменило ни малейшей оценки ситуации поляками, и мы смирились с тем, что стали героями и пережили захватывающее и опасное путешествие! Мой слуга, Холмс, лучше всего описал наши чувства, заметив: "Поляки, кажется, поднимают шум вокруг этой своей войны!

На станции был выставлен почетный караул, и, осматривая его, я к своему недоумению обнаружил, что он состоит из женщин-солдат. Я верю, что они героически сражались при обороне Львова и понесли тяжелые потери, но мне, как и всем женщинам в военной форме, они показались нервным испытанием.

По окончании приема нас ждал роскошный банкет. Предполагалось, что в городе нет еды, а люди голодны и несчастны. Однако в критические времена в большинстве стран чиновники находят способы разжиться за счет своих менее удачливых соотечественников, но этот банкет нас всех сильно потряс.

Украинцы окружили город, но их военные действия были самыми слабыми, и мы подверглись лишь небольшому обстрелу, чтобы показать, что мы находимся в состоянии войны; они не останавливали коммуникации, и каждый поезд смог проехать.

Политическая ситуация была гораздо сложнее, но я быстро убедился, что в Польше всегда наготове политический кризис. Я очень люблю поляков и восхищаюсь ими, но не могу отрицать, что они процветают на кризисах и устраивают их с неизменной пунктуальностью и без всяких провокаций!

В Львове кипела вражда, ведь там жило много украинцев и большое количество евреев. Еврейский вопрос казался неразрешимым, и последствия уже ощущались в Европе и США. Ходили слухи о погромах, но я считал эти слухи сильно преувеличенными, поскольку не было никаких видимых доказательств массового уничтожения тысяч евреев.

Украинскими войсками под Львовом командовал генерал Павленко, и он прислал сообщение, приглашая нас на конференцию в свой штаб, расположенный в двадцати милях от города.

Мы отправились поездом в сопровождении сначала польской охраны, а затем передали ее украинской. Французский генерал, ехавший со мной, чувствовал себя немного неуверенно в отношении теплоты ожидающего его приема, поэтому, чтобы скрыть свое красное кепи, он надел на голову кашне.

По прибытии в штаб мы обнаружили Павленко, казака, очень простого и дружелюбного; также Петлюру, который был гетманом и начальником штаба, совсем другого типа человека. Он был журналистом по профессии, был очень груб и неприветлив, и хотя он должен был обладать сильной личностью, чтобы достичь своего положения, это, конечно, не было заметно. Некоторое время мы беседовали на разные темы, и мне показалось, что мы не достигли больших успехов, но в конце концов он согласился направить в Львов миссию, чтобы обсудить с нами условия мира.