Чтение онлайн

До своего бесславного конца Ролингс очень гордился приобретением повозки-светильника, которую он украл, когда я послал его с австралийцем по имени Пиктон, чтобы попытаться доставить военные материалы для поляков из Венгрии. Пиктон был конным мастером в знаменитых конюшнях Ланкута, говорил на нескольких языках и неоднократно помогал моей миссии. Роулингс и Пиктон добрались до Будапешта, где раздобыли военные материалы и отправились в обратный путь, и все шло хорошо, пока они не добрались до Праги. Чехи, находящиеся в состоянии войны с поляками, были не слишком довольны тем, что через их страну проходит этот военный груз, и не без оснований задержали Роулингса. Ролингс отправился прямо во дворец Масарика, разбудил его ото сна и добился разрешения на проезд. Все дальнейшие трудности на пути он уладил с помощью разумных подарков виски и благополучно провез весь груз.

К тому времени я уже много видел польскую армию на всех ее фронтах и не мог представить, как она сможет противостоять действительно решительному наступлению большевиков. В польской армии было очень мало сплоченности, поскольку немецкие, русские и австрийские части не только обучались по разным линиям и были вооружены разным оружием, но между командирами существовала большая ревность и политические трения.

У меня было предчувствие, что Варшава вскоре окажется под серьезной угрозой, но, поскольку фактов, подтверждающих мои убеждения, не было, я поостерегся сообщать о них в военное министерство. Чтобы придать силу своему докладу, я обратился к британскому послу, сэру Горацию Румбольду, с просьбой поддержать его. Он счел, что мои доводы могут иметь под собой основания, но официально поддерживать меня не стал и отказался. В Варшаву прибыл генерал Бартоломью, помощник министра обороны, и, поскольку он неизменно помогал мне раньше, я изложил ему свои соображения, и он посоветовал мне немедленно явиться в военное министерство.

Большевики начали наступление, которое не встретило особого сопротивления, и в конце концов Западная Европа серьезно встревожилась и направила в Польшу межсоюзническую миссию самого высокого уровня, чтобы выяснить, что можно сделать для помощи полякам.

Британцев представляли лорд д'Абернон, генерал П. де Б. Рэдклифф и сэр Морис Хэнки. Сэр Морис был секретарем военного кабинета, обладал огромной властью и имел большое влияние на мистера Ллойд Джорджа.

Французы прислали М. Жюссерана, бывшего посла в Вашингтоне, и генерала Вейгана, выдающегося военного деятеля и начальника штаба Фоша.

К моменту прибытия миссии большевики, продвигаясь с северо-востока, достигли Брест-Литовска и находились всего в ста тридцати милях от Варшавы.

Сразу же состоялось совещание, и генерал Вейганд представил карту, на которой были отмечены различные места, где, по его расчетам, поляки могли бы сдержать продвижение противника. Затем Вейганд обратился ко мне, чтобы узнать мое мнение. Это был случай, когда глупцы бросаются туда, где ангелы боятся ступать, так как вопреки общему мнению я настаивал на том, что ничто не остановит отступление поляков, пока они не достигнут Варшавы, где в результате мощных национальных усилий они смогут воодушевить свой энтузиазм на защиту столицы. Я чувствовал, что мы уже вышли за пределы той стадии, когда карты могут быть полезны, и что вопрос стал полностью психологическим.

Я ежедневно встречался с Пилсудским, и однажды, когда я спросил его, что он думает о ситуации, он пожал плечами и сказал, что все в руках Всевышнего. Это был единственный раз, когда я видел, как он был потрясен своим почти восточным спокойствием, но он не был настолько потрясен, что не смог спланировать виртуозную контратаку, которая принесла ему победу через три недели.

Наступление большевиков с северо-востока продолжалось непрерывно, пока они не оказались всего в четырнадцати милях от Варшавы, когда поляки контратаковали. Большевики были измотаны, и как только они увидели, что поляки стоят и готовятся к бою, они отступили и продолжали отступать, пока не подали прошение о мире.

Битву под Варшавой называют "Чудом на Висле", и никогда еще чудо не было столь своевременным, ведь на кону стояли огромные проблемы. Если бы Варшава пала, можно не сомневаться, что Польша, большая часть Германии и Чехословакия стали бы коммунистическими.

Жизнь для меня была интересной и очень приятной. Каждое утро я уходил на фронт, проводил там целый день, возвращался, чтобы принять ванну, а затем пообедать в "Клубе", и чувствовал себя точно как рабочий в черной шинели, играющий в войну!

Ролингс утверждал, что именно он положил начало отступлению большевиков и переломил ход войны, ведь он отправился на фронт и так вдохновил польского генерала бутылкой виски, что тот приказал своим войскам немедленно атаковать!

Тем временем гражданское население Варшавы, включая дипломатический корпус, стало очень нервничать из-за быстрого продвижения врага, и кардинал Ратти, ставший впоследствии папой римским, ежедневно приходил ко мне с вопросом, не пора ли дипломатическому корпусу убираться восвояси. Когда сражение перешло в пользу поляков, я поспешил вернуться в Варшаву, чтобы сказать дипломатическому корпусу, что они могут расслабиться и больше не думать об отступлении, но обнаружил, что они уже отбыли в Позен. Британское посольство оставило в Варшаве сэра Перси Лорейна, и никто не мог оказаться более полезным, поскольку он был прекрасным дипломатом и впоследствии стал одним из наших самых способных послов.

Одна из внутренних трудностей в организации сопротивления большевистскому наступлению была вызвана интригами польской армии в Поснании. Они были обучены в Германии, свысока смотрели на австрийские и русские войска и были бы рады падению Варшавы, чтобы впоследствии им одним выпала честь разгромить большевиков. В боях участвовали две сосновские дивизии, и нет сомнений, что они были гораздо лучше обучены и превосходили в целом русские и австрийские дивизии.

В этот период британский министр, сэр Гораций Румбольд, спросил меня, не отвезу ли я его на фронт. Я согласился и отвез его сам на своей машине, за которой следовала другая машина, принадлежавшая военно-морской миссии и вооруженная пулеметом. Мы поехали в направлении северо-запада к Млаве. Подъехав к фронту, мы встретили польского солдата с очень испуганным видом, который рассказал нам, что только что бежал от большевиков, и указал на деревню, которую мы могли видеть примерно в миле от нас.

Я повернулся к военно-морской миссии и сказал, что мы пойдем дальше, но они должны следовать позади и быть готовыми стрелять, когда я дам им сигнал.

Мы подъехали к деревне и увидели, что жители выглядят испуганными, и было ясно, что большевики не могут быть далеко. Мы прошли через деревню, и на другом ее конце я увидел казака на телеграфном столбе, занятого перерезанием проводов. У подножия столба сидело полдюжины конных казаков, которые держали его лошадь. Они представляли собой прекрасную мишень, и я подал сигнал военно-морской машине подъехать и выстрелить. То ли военно-морская миссия была слишком медленной, то ли казаки слишком быстрыми, но все казаки ускакали галопом, не пострадав, и, укрывшись за хребтом примерно в шестистах ярдах от нас, перевели огонь на нас. Сэр Гораций наслаждался каждым мгновением своей вылазки, ведь он впервые оказался под огнем, и я думаю, что ему даже понравились последние несколько минут, когда мне пришлось разворачивать свой большой автомобиль на очень узкой дороге. Лично я испытал облегчение, вернув его целым и невредимым". Военно-морская миссия была под командованием капитана Уортона, R.N., и всегда была готова помочь нам и быть полезной. Один из них, лейтенант Бьюкенен, стал нашим большим другом.

Генерал П. де Б. Рэдклифф также отправился на фронт в качестве пассажира в моей машине. Возвращаясь обратно, мы проехали мимо польского часового, который не обратил на нас никакого внимания, пока мы не проехали мимо него, и тогда он выстрелил в нас. Я был в ярости, остановил машину, вышел из нее, подошел к нему и, предусмотрительно вынув у него винтовку, заткнул ему уши и бросил в канаву, полную воды. Самым забавным в этом инциденте было выражение лица генерала Рэдклиффа. Он не ожидал таких выходок в столь ответственный момент войны.

В другой день я уехал на фронт и оставил Холмса, моего слугу, присматривать за машиной. Пока меня не было, к Холмсу подошел польский солдат и сказал, что помнит меня в Аррасе, добавив: "У вашего генерала была перевязана голова". Очевидно, он тогда служил в немецкой армии, и мы взяли его в плен.

Примерно в это время я отправился в Ригу, столицу Латвии, где у нас была миссия под командованием генерала Альфреда Берта, того самого доброго человека, который ухаживал за мной, когда я потерял руку. Генералу Берту приходилось очень нелегко, ведь Летты сражались и с немцами, и с большевиками. Среди офицеров, служивших под его началом, был полковник Александер, ныне фельдмаршал лорд Александер, и поскольку он тоже служил в Польше, я могу с законной гордостью утверждать, что он был в моем подчинении. Летты были очень стойкими бойцами и держались до конца с большим мужеством, чему немало способствовал генерал Берт.