Чтение онлайн

Мы отправились из Вильно, которая теперь находилась в руках поляков. Меня сопровождали один из моих штабных офицеров и польский штабной офицер, который, к сожалению, возглавлял польское контршпионское бюро. Я чувствовал, что он может доставить неудобства, так как был очень хорошо известен литовцам.

Вскоре наш поезд остановился у взорванного моста, и мы не могли ехать дальше. Польскому офицеру удалось найти несколько саней, и мы отправились в ближайший польский штаб.

Офицер, возглавлявший штаб, заверил нас, что в его районе боев не было, но он полагал, что мы получим свидетельства тяжелых боев, если проедем несколько миль дальше. Мы проехали еще немного и увидели на холме небольшой дом с часовым снаружи. Мы подошли к часовому и заметили, что он, похоже, испытывает некоторые трудности с винтовкой. Я решил, что он пытается вручить оружие, но мушка его винтовки запуталась в шерстяном кашне, и я сказал польскому офицеру, чтобы он был осторожнее. Как раз в тот момент, когда поляк собирался перевести мое замечание, он обернулся ко мне и сказал: "Ей-богу, сэр, он литовец! В этот момент из дома выскочило несколько солдат и открыли по нам дикую стрельбу с расстояния пятнадцати ярдов, хотя я даже не слышал пуль. Они были в лихорадочном возбуждении, скакали и кричали, и я понял, что единственное, что можно сделать, - это сидеть на месте, ничего не говорить и не делать! Мне с огромным трудом удалось убедить своих спутников в бездействии, но, когда нам удалось сделать безразличный вид, я велел солдатам позвать офицера.

Когда прибыл офицер, мне пришлось со стыдом признаться, что я приехал расследовать ситуацию от имени Лиги Наций. Сейчас я могу заявить, что никогда не испытывал ни уважения, ни доверия к этой организации, и по странному совпадению литовский офицер , похоже, разделял мои взгляды! Я сказал ему, что вполне удовлетворен всем увиденным и теперь хотел бы вернуться обратно. Он был очень вежлив, но сказал, что сначала должен доложить старшему офицеру, и пригласил нас пройти в дом. При температуре 20° ниже нуля мы с готовностью согласились.

Мы оказались в очень неприятной ситуации, которая усугублялась тем, что со мной был этот подозрительный польский офицер. При нем были очень компрометирующие бумаги, которые, к счастью, ему удалось передать мне незамеченным, и меня ни разу не обыскали и не попросили никакой бумаги, разрешающей мое присутствие.

Все последующие старшие офицеры отказывались меня отпускать, и в конце концов из литовского штаба пришло сообщение, что при необходимости меня доставят в Ковно силой. К этому времени они уже выяснили личность поляка и не проявляли ко мне особого интереса, позволяя мне выходить на улицу без сопровождения, но за поляком они следили как ястреб. Первый литовский офицер был по-прежнему очень вежлив и сказал, как мне повезло, что я попал в его полк, ведь если бы нас захватили соседние части, меня, скорее всего, убили бы за мою одежду. Оказалось, что я знаю нескольких его родственников в Польше, и он, должно быть, переметнулся к литовцам, потому что у него было имущество в этой стране.

Когда пришло время отправляться в Ковно, я настоял на том, чтобы взять с собой своих офицеров, и после долгих споров это было согласовано. Я сказал литовскому офицеру, что он должен сообщить британскому министру, что я нахожусь в плену в их руках, и упомянуть, что со мной находится польский офицер.

Нас отправили на машине в Ковно, под самой тщательной охраной, и мы не могли помыть руки без вооруженного до зубов эскорта. По прибытии министр иностранных дел пришел меня допрашивать и пытался выяснить, почему и где я пересек границу Литвы. Я заверил его, что попал сюда случайно, и искренне надеялся, что больше никогда не ступлю на территорию его страны. Я не стал отвечать на вопросы, но спросил, сообщили ли британскому министру о моей поимке. Разумеется, ему не сообщили.

Через несколько часов меня освободили, пришел чиновник и сказал, что премьер-министр Литвы хочет прийти и извиниться за случившееся. Я ответил, что у меня нет желания видеть его и что мой арест - это дело, которое касается моего правительства. Меня отвезли в британское легатство и вернули в Польшу через Кенигсберг и Данциг, но запретили ехать через Вильно. Польский офицер был освобожден через несколько дней.

Когда я вернулся, то узнал, что после того, как я пропал из своего вагона на несколько дней, меня предположительно убили, и мне показали трогательный и лестный некролог, написанный в память обо мне и опубликованный агентством Вольфа в Берлине. Мой слуга Джеймс, уверенный в том, что я вернусь, все еще ждал меня в вагоне у разрушенного моста и никого к нему не подпускал.

Я оставил майора Мокетта из 4-го гусарского полка своим представителем в Вильно, и он выведал все возможные сведения и держал меня в курсе ситуации.

Вскоре после моего возвращения Пилсудский прислал за мной и, попеняв мне на мое пленение, искренне поблагодарил меня за великую услугу, которую я оказал Польше. Я спросил его, что он имел в виду. Он ответил, что теперь, возможно, англичане узнают, что за люди литовцы. До этого наши симпатии были очень пролитовскими, но после этого эпизода наше отношение изменилось, так что в какой-то мере я, возможно, помог Польше.

Я очень подружился с послом США в Польше, мистером Хью Гибсоном. Он представлял собой приятную смесь дипломатического коварства и здравого смысла, и, поскольку он всегда говорил со мной наиболее откровенно, мне было очень полезно узнать его мнение. В Варшаве было много других проницательных дипломатов, но хотя временами им хотелось узнать, что я думаю, они не проявляли особого желания поделиться со мной своими взглядами, которые в большинстве своем были непрактичными.

Генерал сэр Ричард Хакинг, командовавший нашими войсками в Данциге, был еще одним полезным человеком, обладавшим здравым смыслом и большим моральным мужеством.

Генерал Бриггс, который был моим командиром в Императорской легкой коннице, приехал ко мне в Варшаву. Он был начальником британской военной миссии при Деникине, который командовал белыми русскими войсками. Деникин начал большое наступление против большевиков и продвигался так быстро, что казалось, что он дойдет до Москвы. Бриггс был послан просить меня убедить Пилсудского присоединиться к наступлению. Я взял Бриггса с собой, чтобы встретиться с Пилсудским и объяснить ему ситуацию, а также лично попросить его о сотрудничестве. Во время беседы я увидел, что на Пилсудского не произвело ни малейшего впечатления то, что говорил ему Бриггс, а когда Бриггс ушел, Пилсудский сказал, что Деникину не удастся добраться до Москвы, и, что еще хуже, что он скоро вернется в Черное море. Учитывая быстрое продвижение Деникина, это казалось фантастическим заявлением, но Пилсудский редко подводил, и я настолько доверял ему, что сразу же сообщил об этом в военное министерство.

Я вернулся домой, чтобы отчитаться, и мистер Уинстон Черчилль, который в то время работал в военном министерстве, пригласил меня на обед. Миссис Уинстон Черчилль и Джек Скотт, его секретарь, были единственными другими людьми на обеде. Это был первый раз, когда я встретил мистера Черчилля. Я был безмерно польщен идеей обсудить с таким великим человеком то, что в тот момент было важной ситуацией. Господин Черчилль хотел, чтобы я заставил поляков присоединиться к наступлению Деникина, но я повторил предупреждение Пилсудского, и я помню, как госпожа Уинстон Черчилль сказала: "Вам лучше прислушаться к генералу де Виарту". Я поспешил заметить, что высказывал не свое мнение, а мнение Пилсудского, и что он никогда не ставил меня в тупик.

Уже через несколько недель Пилсудский оказался хорошим пророком, так как Деникин вернулся на Черное море.

Пилсудский лишь однажды промолчал в разговоре со мной. Он планировал отвоевать Вильно у литовцев и, зная, что я должен буду сообщить об этом своему правительству, которое сделало бы все возможное, чтобы помешать его успеху, не мог рассказать мне о своем плане.

Я не помню, чтобы наше правительство соглашалось с поляками по какому-либо вопросу, а их было много: Данциг, этот первый гвоздь в гроб Польши; Вильно; Восточная Галиция; Тешен; демаркация русско-польской границы; Верхняя Силезия.

Русско-польская граница была проведена по линии Керзона, что в общих чертах означало, что поляки не будут продвигаться к востоку от Брест-Литовска. Пилсудский настаивал на абсолютной необходимости естественного препятствия в качестве пограничной линии и желал продлить ее до Припетских болот.

Верхняя Силезия вызвала столько трений, что для урегулирования конфликта пришлось привлекать международную миссию. В конце концов был проведен плебисцит, и поляки получили все, что хотели. Наша собственная миссия в Верхней Силезии была настолько прогермански настроена, что я держался от них подальше, зная, что мы никогда не сможем договориться. Я был очень хорошо информирован о ситуации там, и за точность его отчетов я благодарен капитану Г. Л. Фаркухару, который приехал в Верхнюю Силезию в качестве корреспондента "Морнинг пост" в ожидании экзамена на дипломатическую службу. Гарольд Фаркухар обладал необыкновенным даром передавать яркие словесные картины, и после , которые он мне сообщал, я чувствовал, что знаю столько же, сколько если бы сам побывал там. Сейчас он является нашим послом в Швеции.