Чтение онлайн

Я нанес еще несколько визитов в военное министерство, чтобы рассказать им все, что мог, о ходе кампании, и побеседовал с лордом Галифаксом в министерстве иностранных дел. Премьер-министр, мистер Невилл Чемберлен, пригласил меня на обед с лордом Хэнки и сэром Джоном Саймоном и очень хотел узнать, какой эффект произвели рейды с листовками! Мой ответ его не очень обрадовал.

Позже, в Англии, я узнал, что когда русские перешли границу на северо-востоке, они направились прямо в Манкевичи и Простынь. Мой слуга Джеймс и Мэтьюс, мой старый конюх, все еще были там. Русские спросили их, где я. Джеймс сказал, что я ушел на войну, и русские ответили, что если Джеймс говорит им неправду, то он должен знать, чего ожидать. Русские, да и многие поляки тоже, считали, что я живу в Простыне исключительно для того, чтобы шпионить. Но никто так и не сообщил мне, за чем я собираюсь шпионить на безлюдном болоте, населенном одними лишь птицами и зверями.

Поискав и не найдя меня, они обошлись с Джеймсом и Мэтьюсом вполне справедливо, проследили, чтобы их кормили и платили, и через несколько месяцев отправили их обратно в Англию.

Мои вещи были тщательно упакованы и, как говорят, отправлены в музей в Минске на хранение, но поскольку немцы сожгли музей в самом начале войны против России, это был последний раз, когда я о них слышал.

Хотя я не считаю, что человек должен быть привязан к своим вещам, ведь они так легко становятся его хозяином, я несколько раз переживал потерю своего оружия и старой одежды для стрельбы. Я смутно надеюсь, что какой-нибудь всемогущий комиссар не расхаживает в моей шубе.

Польская кампания, несмотря на горький привкус поражения, помогла мне осознать несколько новых веяний в военном деле. Первое - возможно, предчувствие - заключалось в том, что при скорости и мобильности механизированной войны попасть в плен будет очень легко. Второе - вновь обретенная мощь воздуха и устрашающая эффективность бомбардировок, хотя мы еще далеко не осознали всех их возможностей. Третье - понимание полного смысла этих странных слов "Пятая колонна".

Пятый колонист как враг был наиболее опасен; его можно было почувствовать, но не увидеть, а как личность он был отвратителен, поскольку обращался против своих и любил деньги или власть больше, чем свою честь. В том, что он - страшное оружие, с которым нужно всерьез считаться, мы убедились во всех странах, которые были захвачены. Пятая колонна была раковой опухолью, которая быстро распространялась и глубоко проедала сердце страны. Чудом мы избежали ее деятельности в Великобритании.

Глава 13. Несчастный норвежец

Сразу после возвращения я узнал, что Том Бриджес находится в доме престарелых в Брайтоне. Я отправился навестить его и обнаружил, что он безнадежно болен хронической анемией. Он всегда был таким живым и энергичным, что было жалко осознавать, что его жизнь подходит к концу. Вскоре после того, как я оставил его во Франции в 1917 году, он потерял ногу и больше никогда не принимал участия в боевых действиях. У него был львенок в качестве домашнего животного, и когда он пришел в себя после наркоза, когда ему ампутировали ногу, первое, что он сказал, было: "Надеюсь, они отдали мою ногу льву". Он занимал множество квазидипломатических должностей, в том числе был нашим представителем в миссии Бальфура в США, а в последний раз - генерал-губернатором Южной Австралии, что, должно быть, дало ему возможность в полной мере проявить свое чутье на людей.

Я отправился в больницу на лечение и обнаружил, что полон неуверенности и сомнений. Я очень боялся, что меня снова возьмут на работу, так как знал, что в военном министерстве есть люди, которые считают меня устаревшим, а один очаровательный мужчина сказал, что, по его мнению, Картон де Виарт очень хочет вернуться и получить еще несколько медалей. Кроме того, меня преследовал старый призрак медицинских комиссий, из-за которого я неизменно чувствовал себя так, словно меня скрепили шпагатом и связали кусками бечевки.

Пока я лежал в больнице, Том Бриджес прислал ко мне друга, чтобы спросить, что я думаю об общей ситуации. Друг сказал мне, что конец Тома очень близок, но даже , хотя он, должно быть, знал об этом, он не позволил этому притупить его интерес к великим вопросам, которые были поставлены на карту. Больше я его не видел, так как он умер через два или три дня, и если "Жить в сердцах людей - значит не умирать", то Том по-прежнему с нами.

К моему огромному облегчению, генерал Айронсайд назначил меня командиром 61-й дивизии, второй территориальной дивизии Мидленда, которую я принял от генерала Р. Дж. Коллинза, ставшего впоследствии комендантом штабного колледжа. A.D.M.S. сказал, что я должен пройти "проверку", но я заверил его, что всего за несколько недель до этого был признан годным в Польше и что повторный осмотр - это пустая трата его драгоценного времени!

Моя штаб-квартира находилась в Оксфорде, и мне было забавно думать, что когда я покинул это место сорок лет назад, это было сделано для того, чтобы меня не выгнали.

Мое командование простиралось от Бирмингема до Портсмута, от Челтенхема до Рединга, но мне удалось за две недели охватить всю территорию, чтобы внушить войскам, чего я от них ожидаю.

Той зимой, которую впоследствии назвали "Боровой войной", в Европе царила опасная статичность, но мы упорно тренировались и пытались вооружиться, не вполне осознавая застой. Франция убаюкала и себя, и своих союзников, создав линию Мажино, и лично я был в полном неведении относительно того, где она начинается или заканчивается. Я представлял себе, как она величественно и неприступно тянется от границы к границе и заканчивается где-то в море, и был весьма шокирован, когда узнал, что линия Мажино просто закончилась - и что мальчик на велосипеде может объехать ее по краю! Вместе со всем остальным миром я очень верил во французскую армию, считая, что она обладает огромной силой и самым современным оборудованием. Тогда мы еще не знали, что она страдает от смертельной болезни, известной во Франции под названием Le Cafard, которая способна вконец уничтожить главную пружину армии - ее дух. Женщины Франции также были сильно заражены, ведь у них не было ни работы, ни мужей, ни сыновей, ни любовников. Скука была полной.

В апреле 1940 года на сцене появилась Норвегия. Было известно, что немцы оказывают сильное давление на норвежцев, и мы не знали, в силах ли Норвегия противостоять настойчивым придиркам Германии.

В то время война была в основном морской, и наш флот играл свою традиционно доблестную роль. Капитан (ныне адмирал сэр Филипп) Виан, командир эсминца "Казак", взбудоражил воображение своим блестяще проведенным абордажем судна "Альтмарк". Это был немецкий вспомогательный крейсер, севший на мель в норвежских территориальных водах, и в кишащих крысами трюмах капитан Виан обнаружил и освободил 299 британских моряков, захваченных кораблем Graf Spee в Южной Атлантике.

Вскоре после того, как немцы высадили свой первый десант в Норвегии, мы ответили доблестной неудачей под Нарвиком. В середине ночи мне сообщили по телефону, что я должен явиться в военное министерство. Меня осенило, что причиной может быть Норвегия, тем более что я никогда там не был и ничего о ней не знал. Это была Норвегия, и мне было приказано немедленно отправиться туда, чтобы принять командование Центральными норвежскими экспедиционными силами. К сожалению, я не должен был брать с собой свою собственную дивизию, 61-ю, поскольку силы должны были состоять из бригады и нескольких отрядов, присланных Северным командованием, вместе с французскими войсками, состоящими из Chasseurs Alpins под командованием генерала Ауде. Эти войска должны были направиться в Намсос.

Мне сказали, что у меня будет время собрать штаб, но я чувствовал, что для меня важнее быть на месте, когда войска прибудут. Мой помощник генерального директора, Невилл Форд, уехал на выходные, поэтому я взял с собой капитана Эллиота, который был одним из майоров моей бригады.

Получив приказ, я собрал свое снаряжение и на следующий день, 13 апреля, вылетел в Шотландию. Мы должны были перелететь в Норвегию той же ночью, но нас задержала метель, и мы вылетели следующим утром на самолете "Сандерленд". Похоже, мы не были настроены на победу с самого начала, так как беднягу Эллиота всю дорогу укачивало, а по прибытии в Намсос нас атаковал немецкий истребитель. Капитан Эллиот был ранен и вынужден был вернуться в Англию на том же самолете, чтобы провести несколько недель в госпитале.

Пока немецкий самолет атаковал нас, мы приземлились на воду, и мой пилот попытался заманить меня в тузик, который мы несли на себе. Я решительно отказался, не желая доставлять гуннскому самолету удовольствие преследовать меня в шатающейся и неуклюжей резиновой шлюпке, когда "Сандерленд" все еще находился на воде. Когда немец выпустил весь свой боезапас, он улетел, а один из наших эсминцев класса "Трайбл", "Сомали", прислал шлюпку, чтобы взять меня на борт. На борту я обнаружил полковника Питера Флеминга и капитана Мартина Линдси, и кто бы ни был ответственен за их отправку, я благодарю его за это, потому что там и тогда я присвоил их себе, и лучшей пары никогда не существовало. Полковник Питер Флеминг из искателя приключений и писателя превратился в генерального фактотума номер один и был воплощением: