Чтение онлайн

— Какое письмо? Я вся в тревоге. Я о Павлике звоню, о мальчике! Сейчас — только что наши звонили. По телефону не могу распространяться. Там вспышка. Серафим, ты слушаешь? Пришла телефонограмма. К нам обращаются за помощью. Немедленно разыщи Вагу и со своей стороны, лично… Ты же все-таки имеешь авторитет! Собственнолично проси Вагу. Обними, умоляй, поклонись — что хочешь — от всей нашей фамилии. Понимаешь, если там разгорится!

— Что разгорится? Кого обнимать?

— Ну, вот — теперь он не слышит. Вагу, Вагу — нашего Вагу обними, умоляй. Я сама приеду. Всем коллективом будем умолять.

Дребезжала мембрана, то замолкая, то вскрикивая, — ветер где-то замыкал провода.

Серафим Серафимович все еще не мог собраться с мыслями.

Но постепенно возникал перед глазами далекий поселок, строительство, чужие люди и лицо родное — мальчик с быстрыми смышлеными глазенками:

«…Ты понимаешь, если там разгорится…»

И в ушах, в унисон жестяному жужжанию мембраны, противореча, вытесняя друг друга, вертелось два, казалось бы, ничем, никак не связанных слова: умолять — умалять, умолять — умалять…

А перед глазами все еще мальчишеское лицо, ученические тетрадки, фуражка с серебряными крылышками.

— Заканчивайте! Время истекло, — потребовала телефонистка.

Жалобно звякнул звонок, и связь оборвалась — штаб перебил частный разговор, докладывал областному центру о борьбе с паводком.

Трубка все еще лежала на столе, отмеряя время короткими гудками отбоя, похожими на сигналы тревоги. Серафим Серафимович безвольно склонился над столом.

В коридоре послышались торопливые шаркающие шаги. Кто-то, не постучав, распахнул дверь. Серафим Серафимович нехотя оторвался от работы — перед ним в больничном халате, в туфлях на босу ногу стояла Янка Севрюгина.

— Вы!

— Серафим Серафимович, мне нужно поговорить с вами.

— Говорить? Со мной? О чем?

Серафим Серафимович грозным взглядом окинул Севрюгину:

— В таком виде! В халате!

— Мне крайне необходимо говорить с вами, Серафим Серафимович. Вы так хорошо отнеслись ко мне. Устроили на работу. Обещали содействие.

— Содействие? Какое содействие? Что вам нужно?

— Мы отдыхали вместе, Серафим Серафимович. На одном пляже. Вы были так внимательны. Мы все вместе…

— Что вам нужно, спрашиваю? — шумно отодвинул кресло Шевров. — Ворвались сюда! В спальном виде! Халат застегните!

— Мы все вместе проводили время. Я, вы и Олег…

— Какой Олег! — вскочил Шевров. — Я не имею никакого отношения к вашим Олегам.

— Олег Брамов. Товарищ Брамов, — придвинулась ближе Севрюгина, — я пришла узнать о товарище Брамове.

— Короче! — процедил сквозь зубы Шевров.

— Короче? Хорошо Где Брамов?

— Товарищ Брамов задержался.

Шевров смотрел поверх головы Севрюгиной на хрустальную люстру.

— Задержался?

— Да. Не прибыл, не прилетел.

— Но его товарищи прилетели!

— Товарищи прилетели, а товарищ Брамов не прилетел. Потом прилетит.

— Вы лжете! Я все слышала! — Янка вплотную придвинулась к Шеврову. — Вы лжете. Брамов трус. Подлый трус.

— Тише! Не смейте кричать в служебном помещении. Явилась сюда в халате и еще кричит.

— Да, подлый трус. Обещал приехать за мной. Обещал сказочную поездку на оленях. Он обманул меня!

— Ее обманул, — вскинул к люстре руки Шевров, — ее! Он меня обманул. Меня! Поставил в дурацкое положение перед Вагой, перед всем коллективом.

Шевров рванулся с места, взмахнул руками:

— Что он говорил мне, что пел: «Не торопись уходить. Еще неизвестно, кому придется уходить…» — Шевров остановился перед Севрюгиной: — «Вага-перевага! Перевага над Вагой, Вага над перевагой!»

Янка испуганно смотрела на Серафима Серафимовича.

— Что с вами? Что вы бормочете? Вам нездоровится?

— Нездоровится? Нет, что вы, я бодр. Я весел. Ликую. Прыгаю от радости.

Он забегал по кабинету, подскочил к Севрюгиной:

— Девушка в халате! Здесь, в служебном кабинете! Сейчас откроется дверь, войдут товарищи… — вскинул руки, словно собираясь уцепиться за люстру, — что вам нужно от меня? Что вам всем надо от Шеврова!

И снова забегал, руки болтались по сторонам, отыскивая опору, бросился к двери, вернулся:

— Послушайте, давайте говорить спокойно. По-деловому. Поймите, я не отвечаю за Брамова. Это ваш Брамов. Ваш личный знакомый, ваш личный друг. Ну, и разбирайтесь сами с вашим Брамовым.

— Но вы — вы представили мне Олега. Отрекомендовали: обещающий, преуспевающий. Что вы еще говорили? Что обещали? Ах, да — работу в санатории у самого синего моря.

— Обещал? — Шевров выпятил грудь. — Да, обещал, помогал, поддерживал. Чего еще добиваетесь?!

— Ничего не добиваюсь. Ничего от вас не надо. Просто напоследок взглянуть пришла.

— А! Уходишь от нас? — Серафим Серафимович взвился на цыпочках. — Ну что ж, счастливо. Прощай. Целую ручки!

— Нет, что вы, я не собираюсь уходить. У нас слишком много работы.

— Не собираешься? А что же ты собираешься?

— Вас пришла провожать.

— Меня? Куда? Зачем? Когда?

— Не знаю. Точно еще неизвестно. Но знаю главное: покидаете нас, Серафим Серафимович. Навсегда. Навеки!

— Покидаю? — побагровел Серафим Серафимович. — Ишь, как заговорила девочка! А если я скажу — довольно; если я скажу: вон! — Шевров распахнул дверь. — Сейчас же вон, издерганная, больная девчонка!

Настойчивый звонок телефона перебил Серафима Серафимовича.

— Слушаю! — подхватил трубку Шевров.

Говорил в трубку, а смотрел на Севрюгину:

— Слушаю вас, товарищ Лебедев. Что? Да, слышу, слышу. Прекрасно вас слышу, товарищ Лебедев. Спешу, спешу. Извините. Немедленно спешу!

Проводив врача до самой машины, Вага вернулся в Главный корпус. На «Невском» кто-то из лаборантов шепнул другому:

— Старик! Смотри, старик движется!

Да, он двигался. Вернулись сила, воля жить, работать.

Почему-то вспомнился разговор с Шевровым о долге, порядке, службе, о коммунистах в науке. Представилась спина Шеврова, чуть согнутая — не сутулая от природы, а склоненная в услужливости. И лицо — гладкое, без задоринки, как проверенная анкета. Богдан Протасович мысленно в сотый раз пытался прочитать ее, эту анкету, непонятную, нерасшифрованную: была ведь у человека молодость, юность, молодая краса души! Были студенческие годы. Спорт? Да, наверно, не отставал от других, бегал по дорожкам, бросал копье, прыгал через барьеры. Приносил команде золотые очки. Томился в коридорах вместе со всеми в дни сессий и экзаменов. И, разумеется, — самостоятельные работы. Он достаточно разумен и организован для самостоятельного труда.