Чтение онлайн

— Да, конечно, скоро снимут печати, будет решаться вопрос о жилплощади.

«Снимут печати?.. — Анатолий, не выпуская рюмку из рук, разглядывал розовые ободочки на стекле — ощутимо нанесенную краску. Вот так, значит — снимут печати, распределят жилплощадь, и все! Ничего ей больше не нужно. Закроют дело, заселят площадь, и жизнь покатится дальше…»

— Вы закусывайте, закусывайте, — хлопотала соседка, — закусывайте, а то знаете, я прошлый раз не закусывала…

Анатолий не слушал уже, думал о жилплощади, о всем житейском, в чем никого осудить невозможно.

Молодой вирусолог, то и дело поправляя черные очки, уставился на донышко опустошенной стопки, так, словно это была чашка Петри:

— Мещанин живуч. Не сдается, а внедряется. Внедряется, понимаете, провоцирует оболочку. Гниль — его естественная среда. Растлевает, чтобы существовать.

Неизвестно, о чем бы еще зашел разговор за вечерним семейным столом, но подоспел час голубого экрана, шахматных досок и преферанса. Поднялись составлять пульку.

— Кстати, — воспользовался заминкой Евгений Крыжан, — насчет пульки. Никак не вспомню, кто выручил нас в нашу последнюю игру — кто присоединился четвертым?

— Кто же помнит четвертого? — пожал плечами хозяин.

— Вот здесь сидел, солидный такой, обходительный. Неужели не запомнили?

— Что вы, очень даже помню: недоставало четвертого, потом кого-то привели. Спасибо, подбросили. Наконец игра состоялась.

— Так вот я о нем, об этом четвертом, и спрашиваю.

— Ну что вы, понимаете, все про него и про него. Не знаю. Не помню, кто привел. Решительно не помню. Анютушка, девочка, — обратился хозяин к своей, несколько расплывшейся, но все еще приятной супруге, — не подскажешь ли, кто был этим четвертым?

— Господи, разве я могу запомнить все твои преферансы?

— Да что о нем толковать, — засуетился хозяин, размещая гостей, — и без него все отлично получается. Надеюсь, не откажетесь? — предложил он стул Евгению.

— Четвертым?

— Уж так получается.

Составили пульку, завязался картежный разговор, а за большим столом звенели еще рюмками, кто-то хвалил сладкие вина; пискливый детский голос подхватил:

— И мне, и мне сладенького!

— Оно не сладкое, оно — противное.

— И мне, и мне противного!

В пылу спора обронили упругое слово «лоббисты», и снова детский голос подхватил:

— У меня кукла лобистая! Смотри, какой у нее лоб!

Старая, седая бабушка Надия увела внучку, оторвала от экрана, на котором дюжина герлс, отвергая ханжество, лицемерие и фарисейство, отплясывала свободный современный танец.

— На всі боки! — вздыхала бабуся. — Содом и Гоморра!

— А ты расскажешь мне сказочку? Расскажешь сказочку? — приставала внучка. — Расскажешь, тогда пойду спать!

— Та яку ж тобі розказати?

— Про колосок. Про колосок! И еще, знаешь, про Телесика.

Ночь.

Приглушенный гул голосов. Полумрак в спальне, сквозь опущенные шторы — электрический сполох ночного города.

— Ну, слухай, дитино, про колосок…

…Жили собі на світі двоє мишенят, Круть і Верть, та півник Голосисте Горлечко. Мишенята тільки те й знали, що співали і танцювали, крутились та вертілись. А півник рано-ранесенько прокидався, спочатку всіх піснею будив, а потім до роботи брався…

— Бабуся, а почему Круть-Верть?

— Слухай, дитино, слухай далі…

Ночь. Прильнул к окну огненными глазами огромный, город.

Затихают моторы, гаснет свет в окнах, притихла внучка, не дослушав сказочки.

Ой, спи, дитя, без сповиття… . . . . . . . . . . . . …Ой, спи, дитя, колишу тя, Доки не вснеш, не лишу тя…

Кто-то из гостей прислушался к словам колыбельной: «Ой, спи, дитя, без сповиття…»

— Удивительно! В скупых поэтических строчках весь символ веры воспитания — освобождение от всяческих пут. «Доки не вснеш, не лишу тя!» Будь свободен, под моим материнским неусыпным взглядом, оберегающим тебя, твою свободу, твое счастье, твою жизнь…

Дом Кандауровых покинули заполночь; в опустевших улицах гулко отдавались шаги; ночные трамваи, непривычно просторные, просвечивались насквозь, как елочные игрушки; сверкали в сумраке глаза женщин, неслышно таились в тенях влюбленные. Ночной город возникал мерцающим маревом, доносящимися откуда-то шумами, все измерялось по-новому, далекое становилось близким, сирены электричек раздавались рядом, осязаемо, а говор загулявшей компании выступал вдруг выпукло в емком пространстве и внезапно проваливался в темноту.

— Милейшие, интеллигентнейшие люди! — вспоминал Евгений о недурно проведенном вечере, — и разговор прелюбопытнейший.

— Да, все хорошо. Умно. Благородно. Во всем разобрались. Все понимаем. За малым лишь остановка — как воплотить, претворить в жизнь… — не сразу отозвался Саранцев.

— Да-да, все умно и благородно, — подхватил Евгений, — все разумно. И насчет добра, и насчет зла. Однако жулика — скажем прямо — придется нам с тобой ловить, дорогой мой юный следопыт, Анатолий.

— Распределение труда.

— Вот тебе и ответ на твои проклятые вопросы: общественное и профессиональное. Общество дело сложное, глубинное, противоречивое. Еще долго будут требоваться профессиональные поправочки и подпорочки. Прощай, друг. Ни пуха, ни пера — верю, что раскроешь э т о г о, приведешь к нам.

— На том стоим!

Саранцев просматривал материалы экспертизы, когда телефон тревожно звякнул, запнулся и снова позвал; Анатолий снял трубку, звонили по автомату — сквозь дребезжание разболтанной мембраны явственно прослушивался гул улицы.

— Извиняюсь, Крейда беспокоит. Егорий Крейда.

— Что тебе, Крейда? Случилось что-нибудь?

— За н и м иду. В данный момент о н в погребке. Целый час караулю.

— Не уйдет?

— Зачем вопросы, товарищ начальник! Подошлите человека. Иначе решусь на скандал. На все решусь, однако прижму гада.

— Спокойно, Крейда! Где ты находишься?

— На ближнем квартале. Как раз против погребка.

— Оставайся там, пока к тебе подойдут.

— Поспешайте, товарищ начальник: о н вышел из погребка, направляется в переулок, перпендикулярно к вашему фасаду. Можете видеть его!