Чтение онлайн

— А мы вас в понедельник ждали. Не останавливались в Москве?

— Нет, не остановился.

— А надо бы. Мы надеялись — заглянете. Побеспокоитесь. Как раз время побывать.

— Не побывал, Серафим Серафимович.

— Напрасно. За нас никто слово не скажет. Каждый сам своему счастью кузнец.

— Работы по горло. Не до счастья, Серафим Серафимович.

— Работа условий требует, Богдан Протасович. Добиваться надо. А кто добиваться станет? Сейчас самый раз. Ну, да, разумеется, ваше дело. Вам видней. Созывать нас будете?

— Как всегда, Серафим Серафимович.

— Сейчас извещу товарищей.

Они разошлись, не очень довольные друг другом.

Ежедневно в один и тот же час в кабинете Ваги собирались заведующие и старшие научные сотрудники; располагались по краям большого стола, Богдан Протасович в центре, как за патриархальной трапезой. Широкое, на всю стену окно выходило на юго-запад, от зорьки до зорьки наполнялось ярким светом, и в солнечные дни приходилось опускать шторы. Бескрайний разлив реки виднелся до горизонта — кабинет Ваги, по уверению Василя Коржа, походил на капитанскую рубку. Образцовый порядок, все вычищено, вылощено, надраено — старание невидимых заботливых рук.

И первые весенние цветы на столе.

Впрочем, все знали, что цветы удержатся недолго, стол завалят снимки, графики, диаграммы, книги…

По заведенному обычаю каждый докладывал о работе своего участка, и хотя все подчинялось должным нормативам, выполнялось с необходимой, скрупулезной четкостью, следуя графику, — в этой естественной организованности не было и тени диктата. Совещания носили характер дружеского собеседования равных, каждого выслушивали с подобающим вниманием, решение принималось в соответствии со значением и сущностью сказанного.

Подобный порядок был установлен Богданом Протасовичем и определял направление всей работы и взаимоотношения сотрудников.

Серафим Серафимович Шевров также ввел некоторые правила внутреннего распорядка. Человек собранный, устремленный, он не терпел никаких препятствий на ясной, прямой дороге. Малейшее отклонение — и прежде всего лирическая разбросанность самого Ваги — возмущало его.

Серафим Серафимович постоянно приводил все к одному знаменателю, подтягивал, форсировал, направлял. Ввел дополнительные дежурства для наблюдения за ходом опытов в неурочное время и выходные дни на общественных началах; прикрепил младших научных сотрудников к старшим, а старших к руководителям лабораторий, чтобы на каждом лежала ответственность за рост и продвижение.

С профессором Вагой они не поладили в первый же день совместной работы. Шевров отличался большей собранностью, уверенностью, организованностью, выше стоял на административной лестнице. Но у Ваги было имя, хотя он все еще обитал в области незавершенных исканий.

Солнце поднялось над рекой, зажгло убегающие по стрежню последние льдины, ворвалось в кабинет. В солнечном свете — голубая обложка — Вага не помнил, как попала книга поэта на рабочий стол, в ряд электрограмм и рентгенпленок.

Кириллова рассказывала о практике применения катафореза. Лаборатория разработала новую методику: биофильтры, расположенные на пути движущихся частиц.

Докладывая, Надежда Сергеевна то и дело поглядывала на Вагу.

Тени облаков скользят по ветвям старого кедра; невидимая птица шумно взмахнула крылом, ветка колыхнулась и застыла…

Надежда Сергеевна продолжала рассказ о катафорезе.

Серафим Серафимович Шевров равнодушным, регистрирующим взглядом окидывал собравшихся, Кириллову, Вагу. Впрочем, это скорее было не равнодушием, а выжиданием, отвлеченностью человека, занятого своими соображениями.

Задетая крылом ветка маячит перед глазами…

— Богдан Протасович, желательно услышать ваше мнение! — Вага очнулся — впервые за все годы работы он упустил нить совещания:

— Простите, я несколько позже…

Однообразные пятна халатов сливаются сплошной белой полосой, и от этого лица людей выделяются резко; быстрый, броском, взгляд Кирилловой, выжидающий взгляд Шеврова.

Совещание закончилось, в кабинете задержались Шевров и Надежда Сергеевна, у каждого свои заботы, каждый надеялся, что уйдет другой. Надежда Сергеевна разглядывала портрет Мечникова с таким вниманием, словно только для того и осталась. Шевров раскрыл папку:

— Вот так, значит…

И, видя, что от Кирилловой не избавиться, обратился к Богдану Протасовичу:

— Разрешите поздравить с успехом, Богдан Протасович!

— Спасибо, Серафим Серафимович. Однако теперь это более относится к шефу лаборатории «Актин» — Надежда Сергеевна у нас полноправная хозяюшка!

Вага ждал, что скажет Кириллова; она промолчала, отошла к окну, смотрела на разлив.

— Отзывы клиник самые благоприятные! — Шевров раскладывал на столе перед Богданом Протасовичем письма и рекомендации, — это все относительно нашего актина. Подлинный успех…

— Подлинный успех — здоровье людей. Нам еще очень далеко до этого подлинного успеха, Серафим Серафимович.

— Мы высоко ценим вашу требовательность к себе, Богдан Протасович. Но именно подобная требовательность… Уверен, что и Надежда Сергеевна полностью согласна…

Кириллова смотрела в окно.

Черная черточка лодки выплыла на стрежень, пробиваясь против течения. Ее относило, но она упрямо стремилась вперед — наверно, в устье затор, иначе лодка не могла бы продвигаться на веслах против ледохода.

— Богдан Протасович, — раздраженно проговорил Шевров, — это не мое личное мнение, — снисходительный тон Ваги задел его: взобрался Прометеич на Олимп и вообразил, что ему богом положено, а другие, все прочие… — Это не мое личное мнение, Богдан Протасович! Так и в центре считают.

— Мне неизвестно, что там считают…

— Напрасно, Богдан Протасович. Приходится считаться. Приходится и вам заботиться. У вас авторитет, имя…

— Разве имя дано для того, чтобы обивать пороги?

— Кому-то приходится обивать. Посмотрите на наши электронные богатства. Это ж всего допроситься нужно было. Достать. Добыть. Вырвать. У нас новейшая аппаратура, которой никто еще не может похвастать. Сами знаете, Богдан Протасович, не потопаешь, — не то что электронной, простой плевательницы не добьешься. Стыдно сказать — наш сосед, туберкулезный институт, полгода портативные плевательницы для больных выпрашивал. Санитарию и гигиену проповедуем, а плевательниц нету.