Чтение онлайн

Сначала отец был непоколебим. Он сказал, что ты – его сын, что он признателен твоему покровителю, но больше так продолжаться не может.

– Мой это сын или нет?

Дида твердила, что если отец так поступает, значит, он не любит своего ребенка, ведь он отнимает у него счастье. Она сказала, что дворецкий с ума сходит по мальчику, что нужно его отдать хоть ненадолго – тогда синьор постепенно примирится с необходимостью разлуки. Произошла долгая душераздирающая сцена, во время которой мачехе пришлось отдать тебе фасоль, чтобы ты сидел смирно. Столкнувшись с непреклонностью отца, Дида пришла в отчаяние. Она целовала и обнимала тебя, пряталась за дверь, надеясь, что ее уход, как бывало, вызовет у тебя слезы, но безуспешно. Ты ел свою фасоль и помахивал ей на прощанье ручкой.

– Ребенок уже привязался к нам, – сказала мачеха.

Наконец Дида решилась уйти. С искаженным и заплаканным лицом она сказала:

– Я на виллу без ребенка не вернусь, лучше брошусь в Арно.

«В эту минуту голос ее не дрогнул, – рассказывал потом отец. – Мне показалось, что она сдержит слово».

Отец подошел к окну, чтобы посмотреть, как она выйдет на улицу. Он снова заговорил с женой; оба они спрашивали себя, имеют ли они право решать твою судьбу, отнимать у тебя комфорт, возможность учиться, наследство, которое барон, конечно, тебе оставит. Когда Дида показалась на улице, отец позвал ее обратно.

Отныне твоя судьба была решена бесповоротно.

Когда я пришел с бабушкой, держа в руках Луизину куклу, тебя уже не было.

Куклу эту я нашел восемь лет спустя на дне старого сундука, когда нам с бабушкой пришлось переезжать на новую квартиру. Бабушка подарила голыша рыжеволосому мальчугану, жившему этажом ниже в нашем новом доме.

Время вписывает в память важные происшествия и вычеркивает мелкие строчки тех дней, когда словам и делам суждено прожить лишь от зари до заката. Твое детство кончилось.

Это детство было прожито точно в аквариуме – без ссадин на коленках, без изломанных игрушек и грязи на лице, без тайн и без открытий. И без друзей – во всепоглощающем безмолвии виллы. Тебе запрещалось бывать на солнце, на ярком свете, на ветру; запрещалось громко говорить, быстро бегать, есть на ходу фрукты.

При вилле был большой сад с укромными уголками и живыми изгородями, с клумбами, кипарисовыми рощицами и розарием; на повороте главной аллеи росло большое ореховое дерево, цвели магнолии; был там и перламутровый бассейн с золотыми рыбками; маленькая Венера в зеленой нише держала на плече амфору; струя воды падала в раковину, на которой стояла статуя.

Ты любил проводить целые часы в оранжерее, смотреть на растения в горшках, на декоративную зелень, разглядывать большие ножницы и другие садовые инструменты. Говорили, что ты подружился с садовником, ходил за ним по пятам, носил корзинку, куда он собирал сучки, сорную траву, клубни. Ты спрашивал название каждого цветка, растения, садового инструмента и повторял их вслух, чтобы лучше запомнить. У седоусого садовника был отеческий взгляд, неторопливая речь, что-то терпеливое и размеренное во всем облике. В теплое время года вы вдвоем бродили по саду: ты расспрашивал, а он отвечал и порой рассказывал сказки, которые тебя занимали. Дида, приходившая звать тебя к столу, находила вас в оранжерее; садовник был занят своим делом, а ты стоял рядом и слушал, подавая ему то ножницы, то совок, то щипцы.

Тебе тогда было лет пять-шесть: гладкие белокурые волосы, разделенные спереди пробором, бледное лицо с тонкими чертами, яркие губы и пристальный взгляд, в котором застыло одно и то же выражение, удивленное и вместе с тем грустное. Тебя одевали, как взрослого: короткие, но со складкой штанишки, пиджачок, наглухо застегнутый на все три пуговицы, галстук. Ты, как и все обитатели виллы, говорил тихо, познав меру тишины.

– Барчук, – говорила бабушка соседкам. – Похож на англичанина. – И добавляла: – Высокий будет. В мать пошел.

Теперь наши встречи происходили не на кухне. Мы переступали порог, проходили коридор и оказывались в высокой комнате, неизменно погруженной в полумрак. Посередине комнаты стоял стол, а на нем ваза, всегда без цветов; она светлым пятном отражалась на полированном столе.

Сквозь стеклянные дверцы буфета виднелись разноцветные филигранные сервизы, хрусталь. Обои в комнате были темно-красные с золотым тиснением, потолок расписной. На стенах висели большие цветные литографии в рамках, изображавшие охоту на лисиц: были там всадники в красных куртках и белых панталонах, собаки, лисицы, удиравшие по изумрудно-зеленому лугу среди кустарников и высоченных деревьев. Надписи были английские. В полумраке комнаты картины приобретали объемность, всадники, казалось, вот-вот спрыгнут со стены. Между окнами висела фотография старого барона. Его лицо обрамляла короткая бородка, ровно подстриженная снизу и с боков. Портрет был до половины груди; пиджак на бароне был того же покроя, что у тебя. Мы усаживались около окна, расставив стулья полукругом.

Шли годы, но ничто не изменялось; только мы с тобой росли, а все оставалось прежним: смирение бабушки, снисходительно-суровый тон твоего покровителя, скрытый сарказм синьоры. Дида пополнела и научилась смеяться, не нарушая тишины; она подавала нам с тобой одинаковый завтрак. Даже сухарики были все те же: с маслом и апельсиновым вареньем. Потом мы с тобой выходили в сад.

Однажды отцу пришлось попросить у твоего покровителя триста лир. Это были большие деньги в то время – триста лир. Отцу они были позарез нужны, чтобы купить подержанный фрак, так как он нашел место в «Гамбринусе», а там официанты обязательно носили фраки. Ведь наш отец всю жизнь прослужил официантом в кафе. На несколько десятков лир, оставшихся от покупки, наша семья позволила себе поездку за город.

Эти деньги оказались тридцатью сребрениками. С того дня отец больше ни разу не пошел на Виллу Росса. И твой покровитель уверился в том, что окончательно завоевал тебя. Для насмешек его жены добавился еще один повод. Бабушка кусала губы всякий раз, когда речь заходила об этом обстоятельстве, и давала себе слово выплатить долг отца из своих сбережений: она зарабатывала на поденной работе одну лиру в час

Я играл на улице со своими товарищами на сольди и чентезими; триста лир казались мне такой огромной суммой, что мне становилось смешно при одной мысли о них. Мы с бабушкой на ужин выпивали по чашке кофе с молоком, тратя на двоих одну лиру.

После истории с деньгами твой покровитель запретил говорить с тобой о маме.

Итак, мы с тобой отправлялись в сад. Ты шел рядом со мной, но всегда немного поодаль; ты относился ко мне с ребяческой показной снисходительностью и всегда хмурился, словно видел во мне врага.

Ты показывал мне растения, цветы, рыбок в бассейне с высокомерием мальчугана, который дает сверстнику полюбоваться на свои игрушки для того, чтобы ошеломить его и вызвать зависть, но никогда не позволит дотронуться до них. Ты часто и охотно водил меня в теплицу, чтобы показать черепах. Однажды, когда я перевернул одну из них на спину, ты расплакался. Даже садовнику не удалось успокоить тебя, ты бранил меня сквозь рыданья. Черепаху звали Беатриче.

Ты вернулся домой почти бегом; твой покровитель дал мне пощечину; бабушка стала за меня заступаться.

– Висельник! – воскликнула синьора.

– Ночью у него будет жар, – сказал твой покровитель; он смотрел на меня злыми глазами.

А я больше не боялся его. Посещения Виллы Росса казались мне теперь сущей комедией. Я жил другой жизнью, проводил долгие часы на улице, и визиты на Виллу Росса были для меня приключением из второй, тайной жизни, которую я скрывал от моих приятелей.