Чтение онлайн

– Он интересный человек, известный.

– Да, но ему все же около шестидесяти, и потом, что может он дать актрисе?.. Театром он не занимается… Нет, я понимаю, там в течение нескольких недель он был гвоздем сезона, знаменитостью… В сущности, мы, женщины, всегда чувствуем потребность приподняться за счет чего-то или кого-то… Нам нужны яркие камни или яркие мужчины. Почему? Да потому, что мы не так давно освободились из рабства и еще не слишком уверены в своем положении в обществе. Это, если угодно, наша слабость. Нас постоянно нужно успокаивать и одобрять, и только мужская защита может усмирить наши страхи.

На это Эрве ответил, что многие мужчины испытывают такую же потребность казаться выше и значительнее, они гоняются за орденскими лентами так же, как женщины за бриллиантовыми колье, и что наивные мужские амбиции зачастую объясняются комплексом неполноценности.

– Это совсем другое, – не согласилась она. – Амбициозный мужчина пытается блистать благодаря своим трудам, через свои труды. А женщина стремится сиять отраженным светом. Вот вам пример: эта перуанка, покорившая нашего Гийома. Говорят, она прекрасная актриса, даже очень известная. Казалось бы, что ей еще нужно? А ей нужна была эта приезжая знаменитость… Впрочем, все это не важно. Гийом вскоре утешится, и обещаю тебе, что если кто и откроет глаза Полине, то уж, во всяком случае, не я.

Но Эрве почувствовал, что она слегка встревожена из-за этого вторжения посторонней женщины в жизнь друзей.

Откровенные признания – совсем как женщины: те, которых мы слишком сильно желаем, избегают нас, а те, которых мы опасаемся, напротив, нас преследуют. В этой авантюре Эрве Марсена меньше всего хотел бы становиться наперсником Гийома Фонтена; оставшись с ним наедине, он чувствовал, что разрушительное признание вот-вот разразится, словно запаздывающая гроза. В доме на улице де ла Ферм воцарились прежние порядки, возобновились воскресные приемы, но мадам Фонтен оставалась озабоченной и задумчивой, а ее муж все никак не мог приступить к работе.

Однажды, когда юный Марсена обедал в Нёйи, а Полина Фонтен ушла сразу же после обеда, он понял, что ему не удастся избежать участи, которой столь страшился. С каждой фразой Фонтена тайна приоткрывалась, и лишь демонстративное нежелание Эрве понимать, о чем идет речь, пару раз остановило откровенные излияния Фонтена. В конце концов тот перестал сдерживаться и заговорил напрямую:

– Друг мой, мне нужно поговорить с вами об одном деле, которое меня очень беспокоит. Обязательство молчать лишь усиливает мою тревогу, а вы, я уверен, меня не предадите. Дело вот в чем…

Он рассказал Эрве то, что тот уже слышал от Эдме Ларивьер: на берегу Тихого океана он встретил лучшую из женщин, это сама поэзия, она сопровождала его в поездке. К несчастью, с тех пор, как он вернулся в Париж, он не получал от нее известий и тщетно пытался объяснить себе ее молчание:

– В Нью-Йорк она писала мне самые прекрасные письма на свете… Прекрасные! Самые красивые, самые трогательные… А здесь ничего. Может, она опасается, что мою почту проверяют? Или неправильно записала адрес? А я пишу все время, почти каждый день, пишу пылкие эпистолы, в которые вставляю стихи, ведь она, кажется, их так любит… Я понимаю, они такие неумелые, пусть даже откровенно плохие, я ведь, увы, не поэт в прямом смысле этого слова. Но они идут из глубины души, как «Песнь о Короле Анри»… Вот, друг мой, прочтите…

Испытывая одновременно и отвращение, и любопытство, Эрве прочел:

Эрве Марсена молча вернул листок Фонтену. Он испытывал сочувствие, любопытство и смущение. Фонтен сложил письмо и засунул его в конверт авиапочты, который аккуратно запечатал.

– Пойдемте со мной, друг мой. Купим марки и доверим это несчастное стихотворение воздушной почте… «Облачная почта», как говорила она… Да-да! Я не могу просто оставлять эти письма в своей корреспонденции. Полина непременно поинтересуется, что это за сеньора Долорес Гарсиа. Так что раз в два-три дня под любым предлогом я теперь сам отношу эти письма на авеню Нёйи. Это даже приятная прогулка.

По аллеям Булонского леса они дошли до маленького озера Сент-Джеймс и теперь медленно шагали по его берегу. На островке посреди пруда пылали золотистые косматые кроны осенних деревьев. По черной глади вод медленно плыл лебедь, оставляя за собой двойной след. Потом они углубились в сосновый лес, и выстроенные правильными рядами стволы деревьев напомнили Фонтену оливковые рощи в Лиме. Он попытался описать их Эрве:

– Эта бледная листва при свете луны… мне казалось, она омыта каким-то… э-э… необыкновенным светом. Ах, друг мой! За эти несколько недель я испытал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Разве истинное течение времени не измеряется образами, которые оставляет оно в нашей памяти? Для меня каждый день, проведенный с Долорес, стоит целого года.

Эрве заговорил о том, как опасно предаваться подобным воспоминаниям. Зачем поддерживать переписку, если и расстояние, и здравый смысл препятствуют ей? Рано или поздно, но мадам Фонтен неизбежно обнаружит эти страстные письма. И что она тогда сделает? Некоторые ее приятельницы уже прослышали об этом приключении и теперь вовсю о нем судачат. Почему бы не положить конец этой интрижке? Да, прелестной, но ведь у нее нет будущего!

– Странно, дорогой мой учитель, что такой скептик, как вы, готов испортить себе жизнь, и даже жизнь другой женщины, ради столь хрупкого, недолговечного чувства.

– Недолговечного! Не говорите так, друг мой. Мой скептицизм, как вы изволили выразиться, лишь усиливает эту привязанность. Если жизнь, как уверяет ваш друг Констан, есть причудливое видение, без будущего и без прошлого, тогда ради чего и ради кого жертвовать этим шансом на счастье?

– Отвечу вам фразой того же Бенжамена: «Величайшая драма в жизни – это боль, что мы причиняем другим, и никакая самая хитроумная философия не оправдает человека, который терзает любящее его сердце».

Фонтен, тронутый до слез, остановился и поднял к небу трость.

– Как красиво! – сказал он. – И слишком правильно!.. Разумеется, ничто не может оправдать боль, которую мы причиняем… Но если приходится делать выбор между двумя сердцами, которое терзать, то или это? Как по собственной воле расстаться с той, кому обязан самыми прекрасными моментами своей жизни? Нет, друг мой, есть вещи, которыми жертвовать невозможно, если только тебя к этому не принудят насильно.

– Мой дорогой учитель, но вы уже принесли жертву. И случилось это в тот день, когда вы расстались.