Чтение онлайн

«Похоже, он преподал мне урок», – подумал Фонтен и распрощался с собеседником довольно сухо.

Чуть позже Полину Фонтен позвали к телефону, это был Петреску. Он собирался было объяснить, кто он такой, но она перебила его:

– Я помню вас, месье. Что вам угодно?

Он сказал, что хотел бы с ней поговорить наедине, чтобы «мэтр Фонтен» не знал.

– Извините, что я настаивать, мадамэ Фонтен, но это есть очень важно, не для меня важно, а для мэтр и для вас… Я хотеть вас предостеречь от большая опасность.

Полина испытывала слишком острое любопытство ко всему, что касалось «роковой поездки», так она выражалась, поэтому убедить ее оказалось несложно. Она лишь заметила, что в их доме на улице де ла Ферм любой посетитель неизбежно повстречается с ее мужем.

– Значит, надо встречаться в город, – ответил Петреску. – Это просто. Есть один маленький бар улица Тронше, я часто туда ходить. Там вы не встретить никого знакомых, особенно утром… Может, завтра, одиннадцать часов?

Поколебавшись секунду, она согласилась.

На следующий день Полина велела таксисту остановиться у магазина «Прентан», прошла через торговый зал, затем стала искать бар, указанный ей Петреску. Она была взволнована, обеспокоена, заинтригована и чувствовала себя не в своей тарелке. Никогда в жизни она не ходила на такие тайные свидания и заранее опасалась того, что может ей рассказать этот человек, чье имя было связано для нее с самым большим несчастьем в ее жизни. Но с маниакальной решимостью она, приняв непринужденный вид, вошла в узкий темный зал, где вдоль стен выстроились деревянные столики и скамейки, причем каждый столик был отделен от соседнего перегородкой. За первым сидели двое молодых людей, они разбирали и передвигали марки, записывая какие-то цифры на двух листках бумаги. Едва сделав несколько шагов, Полина заметила Петреску, тот, увидев ее, встал, подошел к ней, поцеловал руку, пригласил сесть за отдельный столик и спросил, что она будет пить.

– Ничего… Я не привыкла… особенно в такое время.

– Надо что-то заказать… Может, сок?.. Да?.. Официант, апельсиновый сок и порто флип.

Затем принял вид серьезный и озабоченный:

– Мадамэ Фонтен, я хотеть вас видеть, потому что мой долг вас предупредить… Как я вам сказать по телефону, я испытывать к вам уважение и симпатия, а к мэтр много восхищения… Поэтому я не хотеть, чтобы ваш брак быть под угрозой… А я приходится этого опасаться… Мадамэ Фонтен, вам надо было меня послушать, когда я предлагать вам ехать вместе с мужем… Вы не знать, что это такое: одинокий мужчина в страна, где все женщины очень очаровательная.

За столиком напротив вполголоса разговаривали двое мужчин, загримированных, казалось, чтобы играть роли гангстеров, и время от времени Полине удавалось разобрать какие-то слова: «Три единства… Избавиться от Кинга…» У нее было ощущение, будто она смотрит плохой фильм. Сделав над собой усилие, она произнесла:

– Если вы хотите поговорить со мной о Долорес Гарсиа, то я все знаю. Мой муж ничего от меня не скрыл, и я сама состою в переписке с этой особой. Однако вы можете рассказать мне кое-какие подробности, которые меня беспокоят. Когда началась их связь? Кто сделал первый шаг: он или она?

– Она!.. В первый же вечер она мне говорить: «Петреску, этот мужчина будет мой». Мадамэ Фонтен, вы меня не послушались в тот раз, и произойти катастрофа!.. Теперь я предупреждать вас во второй раз и говорить: «Осторожно, мадамэ Фонтен… Долорес не та женщина, которую мужчина забывать, если не видит».

– Она очень красивая?

– Больше чем красивая… Это фея, колдунья…

– А зачем ей опять понадобился мой муж? Фея может взмахнуть волшебной палочкой и получить любого мужчину, какого захочет.

– Зачем?.. Мадамэ Фонтен, женщина никогда не знать зачем… Она ждет, что мэтр пригласить ее Париж, чтобы писать для нее пьесы… И я вам говорить: «Мадамэ Фонтен, не позволять ей приехать сюда, а то вы пропали!» Мэтр любить вас, когда он говорит про вас, у него такие красивые слова… Но он шестьдесят лет…

– А ей двадцать пять, знаю.

– Нет, мадамэ Фонтен, нет! Она тридцать. Я видеть паспорт… но невероятный обаяние. Как только она увидеть мэтра, он будет с ней… верьте мне. Я есть ваш союзник, потому что я вас уважать, и еще потому, что хочу пригласить мэтр в другие страны… Египет, Италия… Но тогда с ним поехать вы, мадамэ Фонтен… Вы должны, не то это начаться опять… Еще апельсиновый сок?

Она посидела еще немного, осыпая его конкретными и довольно нескромными вопросами. Но обо всем, что касалось дат, времени, фактов, он говорил столь же неопределенно, как и Гийом. Когда она поняла, что больше ничего узнать не удастся, она ушла.

На площади Мадлен раскинулся цветочный рынок. Она купила букет хризантем. «Траурные цветы, – подумала она. – Вот что мне теперь остается».

Любовь-страсть – это всем известная болезнь со своими стадиями, но как сведущий, многоопытный врач сам у себя не распознает классических симптомов онкологии, по которым у любого другого поставил бы точный диагноз, так и Фонтен, не осознавая этого, постепенно вступал в стадию выздоровления. Письма, которыми он обменивался с Долорес, по-прежнему оставались «нежными и любовными», но ритм переписки замедлился. Зато переписка между Долорес и Полиной стала, напротив, интенсивнее. Гийом не знал, о чем пишут друг другу женщины, и опасался, не заключили ли они какой-нибудь союз против него.

Друзья Фонтена, которые, заслышав первые раскаты грома после его возвращения из поездки, испытывали разные чувства – одни были встревожены, другие втайне довольны, – теперь с изумлением наблюдали, как гроза удаляется без особого шума. Эдме Ларивьер пригласила Гийома выпить с ней чая наедине.

– Как вы, дорогой Гийом? – поинтересовалась она. – Вы страдаете? Я нахожу, что вы несколько грустны. Из поездки вы вернулись юным и пылким, словно конкистадор. Но похоже, ваш пыл угас? Что стало с вашей любовью?

– Моя любовь изнемогает, – ответил он. – Да и как могло быть иначе? Ведь она питается лишь чахлыми стебельками воспоминаний. За полгода все, что можно было бы сказать о прошлом, уже сказано. Вы возразите, что существует и настоящее. Да, разумеется, вот только это настоящее у каждого из нас свое, отдельное, особое. И для нее, и для меня главным является наше искусство. Долорес пишет мне о пьесах, которые репетирует, об «Электре», об О’Ниле, о пьесе «Полуденный раздел», [58] права на постановку которой ей хотелось бы получить, об ауто [59] «Блудный сын», про которое я ничего не знаю. Я рассеянно читаю все это и в ответном письме рассказываю про роман, который собираюсь написать. Похоже, это не слишком ее интересует: когда она мне отвечает, бедное дитя, то ни словом об этом не упоминает. Она не знает людей, с которыми вижусь я, я не знаю тех, кто окружает ее. И что дальше? Какое будущее? Когда-то я с надеждой говорил ей о наших грядущих встречах: «Когда ты приедешь в Гранаду? В Севилью? А когда мы вместе вернемся в Медельин?» Я все еще мечтаю об этих встречах, но сам уже в них не верю. Эдме, я скажу вам одну вещь, которая вас удивит: если бы к нашей переписке не присоединилась Полина и не придала ей особый смысл, то ручеек бы уже иссяк.

– Как все это печально, Гийом! А ведь, похоже, это была сильная любовь.

– Любовь, какой бы сильной она ни была, требует подпитки.

– Так Полина с ней переписывается? Как забавно! Что могут они сказать друг другу?

– Они мне этого не сообщают, ни та ни другая. Мне кажется, они то набрасываются друг на друга, как гомеровские эринии, то клянутся в вечной дружбе, причем в ущерб мне.

– А почему в ущерб вам?

– Потому что существует женская солидарность. Вам ли этого не знать?