Чтение онлайн

Люба была ни жива, ни мертва. А он уже стоял перед ней с двумя рюмками. "Кто знает, может быть, он погибнет на войне, но он будет хранить в своем сердце ее милый образ, носить его в себе до последней минуты своей жизни..." Он говорил ей эти слова, и в его глазах светилась то грусть, то волнующее беспокойство, а в вытянутых руках еле держались две небольшие рюмки, наполненные словно крепким чаем. "Поздравьте меня, милая Люба... меня всегда в этот день поздравляла сестра Эльза и моя мама... Это совсем нестрашно, один глоток, я верю, что он принесет счастье!.."

И она выпила. У нее перехватило дыхание, обожгло грудь... Через минуту у нее странно и весело закружилась голова, и вместо того чтобы идти домой, она почему-то села на стул, и перед ней незаметно появилась полная рюмка с тем же огненным "чаем". Из какого-то упрямства, из желания сделать кому-то назло, может быть, больше всего этому Штимму, Люба сказала, что ничего не боится, ни немцев, ни этого жгучего вина, ни его, Франца Штимма...

– Мама!
– закричала Люба в голос.

– Дорогая, успокойся. Уже утро. Сейчас показываться тебе на улице нельзя, - сказал Штимм, выходя из-за занавески. Он был одет в светлую шелковую пижаму. Лицо его было розовым, свежим. Видно, он только что побрился: от него веяло одеколоном.

– Что вы со мной сделали?
– захлебываясь в слезах, прокричала она.

– Это любовь. Настоящая любовь... Я люблю тебя, я никогда тебя не оставлю, - сказал Штимм, нежно обнимая ее.

Глава двенадцатая

Полицай Степан Шумов, охранявший квартиру Франца Штимма вместе с немецким патрулем, первый досконально пронюхал о том, что случилось там, внутри, за затемненными окнами. Приоткрытая им тайна немедленно пошла гулять от избы к избе, от колодца к колодцу, по всему селу. Бабы охали, вздыхали и на все лады судачили о происшедшем, выворачивали всю подноготную семьи Зерновых.

Усталая после работы на ремонте дороги, Марфа, придя домой, не обратила внимания на отсутствие дочери. До поздних сумерек Коленька с ребятами играл возле соседской избы, не возвращалась и Люба. "Наверное, у подружек заболталась, поди, скоро придет", - думала Марфа. Наступила полночь. Немцы произвели, как обычно, круговой обстрел местности. Делали они это каждый раз в двенадцать часов ночи, поливая пулеметным огнем опушки леса, овраги, дальние и ближние подступы к деревне. А дочь словно канула в воду. Марфа огородами сбегала к соседкам, но те ничем утешить ее не смогли. Всю ночь не смогла она заснуть. Уложив Коленьку, она то и дело подходила к окну, всматривалась в улицу, выходила во двор и прислушивалась к малейшему шороху.

А утром, когда черная молва докатилась до нее, Марфа ахнула и побелела, как полотно. А сердце на что-то еще надеялось, рвалось на помощь попавшей в беду. И Марфа, словно очумелая, что есть мочи понеслась разыскивать дочь. Теперь лицо у нее горело от прилива крови.

Возле школы Марфу остановил часовой. Она объяснила, что ей необходимо видеть офицера Штимма. Однако солдат, не обращая внимания на ее слова или не желая вникать в их смысл, навел на нее автомат и прокричал свое: "Цурюк!" - "Назад!" Марфа не отступила и тоже крикнула:

– Дочка моя, Люба, дитя, как там у вас - кинд, кинд у офицера Штимма!

Солдат на мгновение задумался, напряженно наморщил лоб, что-то соображая, потом спросил Марфу:

– Муттер? Мамка?

В то же время с шумом распахнулось окно, и в нем показалась Люба.

– Мамочка, дорогая!
– закричала она.

Марфа растерянно уставилась на дочь и появившегося рядом с нею белокурого офицера. Она стояла ошеломленная и не знала, что делать. Ноги у нее подкосились, горло сдавила спазма, тело судорожно передернулось. "Значит, все так и есть, как говорили. Потаскуха, продажная шкура!.."

Между тем Штимм отдал какое-то распоряжение часовому. Солдат вытянулся перед ним, а затем знаками предложил Марфе идти вперед.

Когда Марфа вошла в комнату, в нос ей ударил запах духов и сигаретного дыма. Не успела она осмотреться, как из соседней комнаты выбежала Люба, кинулась ей на грудь и зарыдала. Марфе стало нестерпимо жалко дочку, хотелось сжать ее в своих объятиях, увести как можно быстрее домой. Но через миг она отбросила дочь от себя. Люба не удержалась, упала на пол, обвила руками голову с взлохмаченными волосами и отчаянно заплакала.

Штимм выпрямился, смерил Марфу ледяным взглядом.

– Какое имеете вы право так обращаться с ней? Я не позволю...

– Вот как ты заговорил!
– не помня себя от гнева, закричала Марфа. У меня есть право, я ее родила, я ее вырастила! А вот ты... Захватил силой, обманул, как разбойник утащил ее из моего дома. Подлец!..

Казалось, слова Марфы, ее горе, ее гнев глубоко подействовали на Штимма. Он даже пропустил мимо ушей это "Подлец!" - только побледнел, нахмурился. Выждав момент, когда Марфа подавленно умолкла, он тихо и твердо сказал ей:

– Вы напрасно горячитесь. Ваша дочь будет жить здесь как хозяйка. Многие немецкие девушки из хороших семей сочли бы это за честь для себя. Я со своей стороны сделаю все, чтобы Любе было в этой квартире уютно и хорошо.

– А я не хочу, ненавижу...
– приподняв голову, сквозь слезы прокричала Люба.

– Ты и твоя мать скоро поймете, что я неплохой человек. Вы не понимаете, - обращаясь к Марфе, громко произнес Штимм, - вы не знаете, что угрожает Любе... Ее могут отправить в трудовой лагерь в Германию. О, вы не имеете представления, что такое есть лагерь! А здесь, со мной Любе ничего не угрожает, ей будет хорошо.

– Мамочка!
– точно прося защиты, вновь вскричала Люба и, поднявшись с пола, бросилась опять к матери.

– Не подхода!
– в гневе отрезала Марфа.
– С этой минуты ты мне не дочь, не будет тебе места в моем доме, приюта в моем сердце.

– Мама, мамочка, - дрожа всем телом, шептала Люба, пытаясь приблизиться к ней.

– Не подходи, я проклинаю тебя!

– Что ты говоришь!..

– Продажная тварь, - кинула ей Марфа и, круто повернувшись, вышла из дома.

И думала ли когда-нибудь Люба, что судьба бросит ее в такой страшный водоворот жизни! Обольщенная врагом и отверженная матерью, она неожиданно оказалась выброшенной из своего дома, лишилась родных и друзей, очутилась в стане заклятых врагов.

...Отлучаясь на операции по "заготовке" продовольствия, Штимм ни на один час не оставлял Любу без присмотра. Кроме круглосуточного поста, который и без того обрекал Любу на плен, Штимм приставил к ней еще своего денщика, пожилого морщинистого солдата по имени Отто. Благодарный судьбе и своему лейтенанту за то, что ему не надо ни в кого стрелять, Отто скрупулезно выполнял служебные обязанности и все поручения Штимма: убирал комнаты, стирал белье, получал особый офицерский паек для господина лейтенанта; по утрам чистил его сапоги и варил кофе, а вечером ходил в штаб местного воинского подразделения за почтой для Штимма. Прежде Отто должен был также сопровождать своего господина в поездках и охранять его, но с появлением Любы Штимм освободил денщика и от этой обязанности.