Чтение онлайн

– Я знаю, что ты думаешь обо мне – чеснокоед из Кантона, который говорит с грубым тамошним акцентом. А ты... – Он махнул рукой в ее сторону. – Айя, такая вся из себя гордая, благородная и высокомерная со своим мандарином. Ты появилась на свет для красного атласа и серебряных палочек для еды. А я – для конопли и деревянной лачуги с грязными стенами и соломенной крышей. Мать родила меня, четвертого сына, на старом рисовом коврике утром, а в обед уже вернулась в поле. Ха, я сказал «в поле», однако язык не повернется назвать его даже квадратным моу– наделом.

Внезапно Ву рассмеялся резким лающим смехом, какого Эрлан прежде от него не слышала.

– Всего одна из твоих золотых шпилек кормила бы мою семью целый год – в день мы довольствовались единственной чашкой водянистой рисовой каши или, если улыбалась удача, лепешками из просовой муки. Не могу вспомнить ни дня из своего детства, когда мой живот не был раздут от голода как у снулой рыбы. – Взгляд китайца снова вернулся к лицу жены, и та горечь, которую Эрлан услышала в голосе Ву, сейчас отразилась в его глазах. – Ты тоскуешь по тому, чего лишилась. А мне так все равно, увижу ли я когда-нибудь снова желтую землю Китая. – Муж будто о чем-то просил ее, но Эрлан не понимала, о чем именно. В любом случае, это было не важно, ведь ей нечего ему дать.

– Я не могу изменить свои чаяния, – сказала она. – Но могу выполнить и выполню свой долг чести. Я подарю тебе сына.

Сэм Ву наклонился к ней так близко, что она ощутила запах его дыхания – не чеснока, а табака и американского пива. Увидела ямки на его коже, где росли жесткие усы, и глубокие складки вокруг рта, появившиеся от улыбки.

– Ты будешь заниматься со мной любовью? – спросил он.

– Я... – Эрлан казалась себе акробатом, пытающимся пройти по бамбуковому шесту. На мгновение ее захлестнули темные мысли о слюнявых ртах и терзающих пальцах, о пронзающей твердости, толкающейся между бедер, врывающейся в нее… Она закрыла глаза, пытаясь остановить пронесшийся сквозь нее ужас и зарождающийся в горле крик.

«Все жены это делают,– подумала китаянка. – От этого я не умру, а может, и вообще больше не захочу умирать». Лавочник Ву был добросердечным человеком, и если она попросит, он постарается быть нежным. И все будет не так ужасно, как с теми другими.

Эрлан заставила себя открыть глаза и перестать дрожать. Она снова сорвала травинку нервными пальцами.

– Ты должен кое-что знать. После того, как отец продал меня, я... меня покрыли позором.

Она ожидала, что Ву нахмурится или разозлится, узнав, что купил испорченный товар. Но вместо этого он лишь похлопал ее по руке, словно вымученное признание ничего для него не значило.

– Это не такая уж новость, – сказал он снова на английском. – Ты напоминала побитую собаку, съеживающуюся от страха при виде палки. – Ву легонько провел по ее щеке кончиками пальцев и улыбнулся. – Я не причиню тебе боли, Лили.

Она отыскала его глаза и увидела в них до сих пор пугавший ее голод, но также и успокаивающую ее прирожденную доброту. Эрлан опустила взгляд и, встав на колени, наклонилась и трижды коснулась лбом земли, выражая этим жестом покорность и верность, которые будет проявлять как жена Сэма Ву и мать его сына, с настоящего момента и до того дня, как покинет мужа, чтобы вернуться в свой лао-чиа.

Он мог бы остановить ее. Эрлан думала, что он так и сделает, поскольку американским женам не пристало кланяться мужьям. Но лавочник Ву не стал препятствовать ей.

* * * * *

Поставленный на деревянный помост стол на козлах прогибался под весом сладостей: пирогов с яблоками и корицей, миндальных пирожных макарун, ореховых тортов, причудливой слоеной выпечки и сметанников. На этом же помосте чуть ранее покалечил руку Дрю Скалли, но кто-то сообразил засыпать кровавые пятна опилками.

Дамский клуб Радужных Ключей собирался пустить сладости с молотка. Человек, купивший пирог, получал – помимо вкуснятинки – возможность провести в компании испекшей его дамы все время запланированного на поздний вечер фейерверка. Вырученные деньги должны были пойти на школу: покупку учебников, тетрадок и парт и оплату жалованья мисс Лули Мэйн, составлявшего двадцать пять долларов в месяц. И конечно же, десерты ради такого важного дела приготовили все уважаемые леди Радужных Ключей.

«Вот в этом-то, – подумала Ханна Йорк, – она и сглупила, ведь не являлась ни уважаемой, ни леди, и никогда за таковую не сойдет».

Она поднялась задолго до рассвета, чтобы испечь собственный кулинарный шедевр – пирог с черной патокой и изюмом без косточек. Единственная сласть, которую она умела готовить, – что-то подобное варганили на скорую руку жены шахтеров, когда не было денег на сахар и цукаты. И сейчас, видя искусную выпечку, принесенную другими женщинами, Ханна думала, что ее пирог – бугорчатый, кривобокий и опавший в центре – вписывался в общий ряд, как гремучая змея на состязание по вязке узлов.

А падшая женщина, испекшая его, – и того меньше.

Облаченными в белые кружевные перчатки руками Ханна так сильно сжала свое китайского фарфора блюдо с пирогом, что чудом не расколола надвое. Миссис Йорк чуть не стошнило от сладкого аромата выпечки. Между нею и помостом выстроились все дамы Радужных Ключей, все уважаемыедамы в нарядах, чопорно застегнутых до подбородков.

Но прежде чем Ханна сделала шаг вперед, путь ей преградил Зак Рафферти.

В руке он держал полупустой ковш пива, а на лице застыло угрюмое выражение.

– Слышал, твой новый ухажер только что выиграл двадцать долларов, – сказал он. – Присоветуй, может мне ограбить банк, если захочется купить кусочек твоего... пирога?

От охватившего ее чувства вины щеки Ханны вспыхнули.

– Мистер Скалли не мой ухажер. Он лишь... он никто для меня.

– Угу.

Губы Рафферти язвительно скривились, но в его глазах Ханна видела страдание. Казалось, ревность Зака должна была облегчить ноющую боль в ее собственном сердце, но этого не случилось. И слова выскользнули изо рта прежде, чем она сумела их сдержать:

– О, Рафферти, тебе не приходило в голову, что влюбленность, возможно, не должна приносить столько печали?

Он отвернулся от нее к реке и тополям.

– Так вот что ты чувствуешь, Ханна? Печаль?

Она закусила губу, качая головой.

– Ничто никогда не мешало тебе уйти, – произнес Зак.

– Нет. В том-то и проблема, верно? Нам обоим ничто никогда не мешало уйти.

Ханна видела, что сейчас они расстаются и оба это понимают. Только ни один из них пока что не готов это признать.