Чтение онлайн

Джере протянул девушке фигурку, но Эрлан боялась прикоснуться к ней. Боялась, что если дотронется, то сразу разразится слезами, а потом уже не сможет остановиться.

– Помнишь свои слова о пагоде, которая стоит тысячу лет? Я буду ждать тебя, Лили, столько, сколько придется. Пусть даже тысячу лет.

– Нет! – Эрлан оттолкнула прекрасный, но в то же время ужасный подарок и попятилась от Джере. – Нет, ты не должен. Я обязательно уеду отсюда. Вернусь в свой лао-чиа,чтобы там окончить дни свои.

– Тогда я последую за тобой, и ты сможешь окончить свои дни со мной.

– О, ты упрям, как ведро риса!

Джере вскинул голову, и уголки его рта приподнялись в озорной усмешке.

– Ведро риса? Как ведро может быть упрямым? Оно же просто стоит и все, разве нет?

– Это старая китайская мудрость.

– А по мне, так обыкновенная глупость. – Гость осторожно поставил пагоду на прилавок и шагнул к Эрлан, устремив взгляд на ее лицо, а его собственное стало жестким, как буримый им гранит. — У тебя очаровательные губы, Лили, – пророкотал Джере, и его глубокий голос опьянял подобно фимиаму. – Даже когда они упрямо поджаты, как сейчас. Я хочу поцеловать твои губы...

– Нет! – Эрлан чуть снова не упала на бочку с вениками в попытке убежать от мужчины подальше. – То, что ты предлагаешь — постыдно и бесчестно. Если ты будешь настаивать на своем, я постараюсь, чтобы наши пути никогда не пересекались.

– Ты и так стараешься.

– Я буду стараться еще сильнее. – Она имела в виду именно то, что сказала. Эрлан вздернула подбородок, чтобы показать Джере, что не шутит.

Тот секунду внимательно изучал ее, а затем резко кивнул.

– Ладно, я больше не буду говорить о поцелуях, – сдался он, и китаянка в недоверии чуть не фыркнула вслух. Какой дурак поставит на смирение Джере хотя бы одну монету?

Стук в дверь вспугнул их обоих. Волна облегчения захлестнула Эрлан, и она поспешила отпереть замок.

– Хуань йин [44] ! – с показной радостью воскликнула китаянка, распахивая дверь, но затем ее лицо озарилось искренней улыбкой. – Ханна! Добро пожаловать! Заходи же, заходи! Сейчас поставлю на плиту чайник. – Эрлан замерла, когда миссис Йорк оказалась на свету. – Что такое? Что-то случилось?

Ханна сняла капюшон плаща с соболиным подбоем. Ее руки дрожали, а глаза блестели от страха.

– К-Клементине пришло время рожать. А этот дурак-доктор до конца недели отправился колесить по округу.

Эрлан издала низкий нечленораздельный возглас, повернулась и поспешила к полкам за прилавком, где хранились лекарства.

– У меня есть кое-какие травы, которые могли бы помочь, – бормотала она, открывая ящики. Китаянка наполнила травами маленькие бумажные пакетики и засунула их в свое ханьфу.

Эрлан подняла глаза и поймала устремленный на нее взгляд великана. Ей показалось странным, что она чувствует, когда он просто смотрит на нее. Чувствует, как его взгляд обжигает и вызывает покалывающее ощущение в груди, будто дьявольское виски.

– Мистер Скалли... вас не затруднит оказать мне любезность и присмотреть за лавкой, пока не вернется мой муж?

– Мне в радость оказать тебе любезность, Лили, – мягко сказал он, и на мгновение Эрлан потерялась в его теплой и нежной улыбке.

Китаянка услышала позади себя шаги Ханны и повернула голову, разрушив чары.

– У меня тут целебная мазь из полыни, листья пиретрума, женьшень и сибирский ясменник.

– Ты знаешь, что с ними делать?

– О да. У моего отца много младших братьев, у каждого из которых по несколько жен и наложниц. Я много раз присутствовала при рождении детей.

– Слава Богу, – вздохнула от облегчения Ханна. – Я заходила к другим женщинам — миссис Мартин, жене священника и миссис О'Флэррэти, чей муж раньше заведовал «Четырьмя Вальтами». Они отказались пойти со мной, поскольку Клементина находится в моем непотребном доме. – Она горько усмехнулась. – Будто думают, что подхватят какую-нибудь омерзительную заразу, едва переступят мой порог.

* * * * *

Дождь со снегом моросил с ночного неба, покрывая льдом улицы и дощатые настилы. Ветер колол лица острыми как гвозди ледяными иглами, пока женщины пробирались через борозды застывшей слякоти с зазубренными краями. Вихрь закручивал юбки вокруг ног и хлестал волосами по щекам. Скрипел вывесками, дико раскачивая их, и заглушал доносящиеся из салунов звуки пианино и банджо.

Порыв ветра втолкнул путниц в тепло и уют дома. Приподняв ханьфу, Эрлан заспешила вверх по лестнице следом за Ханной и шагнула в спальню, где пахло уксусной водой.

Над постелью склонилась женщина с татуировками на лице, обтирая обнаженные груди и живот Клементины. Она выпрямилась и повернулась к вошедшим. По изуродованным щекам текли ручейки слез.

– Я принесла теплой воды из запасов и поставила подогреваться еще, – сказала она. – Как только закипит, сразу же принесу.

Клем на постели мучилась родами, ее заполошное дыхание казалось громче ветра на улице. Пот бежал по коже ручейками. Схватки были сильными и стремительными, живот содрогался, ноги тряслись, но похоже было, что роженица не осознает свое состояние. Клементина – ее сущность – пребывала в наводящей ужас неподвижности, словно находилась вне тела женщины, изо всех сил старающейся произвести на свет ребенка. Ее лицо выглядело бледным, как старый воск.

– Милостивая Кван Йин, – воскликнула Эрлан, – она же умирает.

И к ее удивлению Ханна наклонилась и, схватив Клем за плечи, тряхнула подругу так сильно, что голова мотнулась.

– Что с тобой такое, Клементина Маккуин? Ты слишком накрахмаленная дамочка, чтобы бороться изо всех сил? Ты всегда с такой важностью говорила, мол Монтана как мужчина, и мы не дадим этому грубияну нас победить. А теперь ты собираешься позволить ему взять верх? Позволить одолеть тебя?

Глаза Клементины распахнулись. Они были пустыми и темными, как синяки.

– Оставь меня в покое, Ханна.

Ханна снова встряхнула роженицу.

– Борись, черт бы тебя побрал! Борись!

– Спи, телушка, баю-бай, лежи ти-ихо, не мешай! Папа лошадь объездит, к милой до-очке поспешит...

Ханна Йорк качала на руках беспокойную спеленатую малышку, напевая выразительным контральто. Но смолкла и замерла, когда женщина в кресле-качалке из конского волоса звонко рассмеялась.

– Это, – сказала Клементина и снова хихикнула, – самая странная колыбельная из всех, что я в жизни слышала.