Серьёзная игра
Шрифт:
Вдруг он в темноте почувствовал, как лицо его залилось краской. Он сидел бок о бок с той, которую когда-то так любил. Через десять долгих лет после того, как в последний раз ее видел. И достало всего лишь нитки жемчуга со смарагдовым замочком, чтобы он пустился в эти низкие рассуждения и фантазии… Кто я? Что со мной? Что из меня будет? А сам-то я разве не продался Дагмар за две тысячи в год? Положим, на самом-то деле оно и неправда, но со стороны ведь и так можно судить… А ну как то же случилось и с Лидией? Кто знает, как все было? Так ли, как хочется судить и рядить со стороны?
Он украдкой ее разглядывал. Господи Боже, как она была хороша! Она переменилась, но как-то странно, словами не объяснить и трудно даже понять… Та же, и все ж другая. Она показалась ему еще прекрасней, чем прежде, но в красоте ее стало теперь что-то немилосердное, опасное. И что-то чужое проступало в ее чертах. Все в нем словно насторожилось: «Берегись этой чужой женщины». Встать и уйти, бежать в газету, написать рецензию, взять извозчика, забрать свою Дагмар от Рубиных и ехать домой!
Он никуда не ушел.
Кончилось действие. Он слышал, как она обменялась несколькими словами со своей компаньонкой или приятельницей. Та поднялась и вышла. Лидия осталась.
Арвид тоже остался. Кресла вокруг них пустели.
Их руки поискали друг друга и встретились.
Оба молчали. Потом она спросила, очень тихо:
— Ты счастлив?
Секунду он молчал.
— А кто счастлив? — ответил он. — Но надо как-то жить.
Что поделаешь.
— Да, — сказала она. — Что поделаешь.
Приятельница вернулась.
Разговор оборвался.
После спектакля он пошел в газету и, торопясь, набросал коротенькую, но жарко хвалебную рецензию о Сенте в исполнении фру Клархольм-Фибигер. Потом он взял извозчика и поехал к Рубиным за Дагмар. Там шел горячий спор относительно национальных корней королевской семьи. Фройтигер утверждал, что они из евреев.
— Да нет же, они не из евреев, — спорил Маркель. — Где это видано, чтоб еврей был так высок ростом! Скорей уж они из арабов. В Беарне очень многие происходят от мавров или арабов. Но не все ли равно? Что до меня, так я ничего постыдного не усматриваю ни в том, чтобы происходить от народа, который изобрел бога, ни от народа, который изобрел цифры!
— Во мне самом тоже есть немного еврейской крови, — добавил Маркель. — Восьмая часть. Бабка моя была полуеврейка, ее отец был еврей. Но, кажется, он перешел в христианство на простом основании: какого черта быть евреем и платить налоги двум церквам, когда не веришь ни в одну!
Арвид посадил Дагмар на извозчика и отвез домой.
Пока она раздевалась, он отыскал в буфете немного виски и содовой. Он приготовил грог и принялся с сигарой в зубах ходить взад-вперед по кабинету. Он бормотал строчки из Виктора Рюдберга:
Но если уж сердце украл твое тролль, оно не вернется обратно из лунных пределов в земную юдоль, уйдя от людей безвозвратно.Дагмар, в одной рубашке, заглянула в кабинет.
— Вот твое кольцо, — сказала она, — я его нашла у себя в постели!
— А-а… — ответил он.
Он ходил взад-вперед по кабинету.
От будущих лет ты не жди ничего, там празднует смерть над тобой торжество.Снова его окликнул голос Дагмар:
— Ты скоро?
Он остановился подле бюро. Крышка была откинута. В рассеянии, полуосознанно он выдвинул тот ящик, где среди прочего хлама лежал некий рисунок карандашом. Тот, изображавший голые ивы и перелетных птиц в темном небе. Он перевернул листок: «Прочь сердце рвется, в даль, даль, даль…» Это было написано на самом верху. А ниже сам он — он не мог вспомнить когда — приписал четыре стиха:
Голые ивы глядят в осеннюю серую воду, черные птиц косяки тянут к отлету на юг. Слезы туманят мой взор, когда я смотрю на рисунок, присланный как-то в письме осеннею давней порой.…В рассеянии, полуосознанно, он сложил листок и снова, как встарь, положил его в блокнот.
Наутро его разбудил тяжелый дальний гул колоколов. Звонили во всех церквах. Он сел на постели.
— Значит, король умер, — сказал он жене. — С самого нашего рожденья старик правил нами, и вот…
Он подошел к окну и поднял штору. Был сизый, сирый день. Над Высшей технической школой наискосок напротив реял старый, потрепанный, полуспущенный флаг. А колокола всё гудели, всё пели…
…В кабинете пылал камин. Он сидел у бюро и курил первую после завтрака сигару. Дагмар спала. Их служанка, Августа, принесла письмо.
Он тотчас узнал руку Лидии и поспешно разорвал конверт.
«Арвид. Я пишу тебе из отеля «Континенталь». Я только что вернулась из Оперы. Швейцар говорит, что ты будто бы успеешь получить письмо в воскресенье утром. В понедельник утром я уезжаю домой, в Шернвик, сюда я приехала только за рождественскими покупками. Может быть, тебе удастся выбраться в воскресенье? Я буду в половине третьего пить чай в ресторане отеля. Я тут одна. И в это время в ресторане пусто.
Что могу я еще написать тебе после вчерашнего?
Ведь столько лет прошло, столько лет…
P.S. Письмо сожги.
Лидия».
Он задумался. «Домой, в Шернвик…» Со вчерашнего вечера в нем засела тайная, смутная надежда, что с мужем своим она больше не живет, что она, быть может, поселилась в Стокгольме. «Домой, в Шернвик…»
Он бросил письмо в огонь. Оно вспыхнуло, скорчилось, обуглилось и почернело.
— Идти мне на свиданье или не идти?
Он вынул из бумажника двухкроновую монету,
— Брошу монету. Будь что будет. Если король, я пойду, если решка, не пойду.
И он пустил монету по крышке бюро. Решка. Ну еще разок! — Решка.
— Ладно, третий и последний раз! — Решка.
Он досадовал больше на себя, чем на упорную решку.
— Что за ребячество! Разумеется, я пойду.
Улицы окутало густой, серой завесой дождя. Было едва за полдень, но вдруг стемнело. Над городом плыл заупокойный звон. Воскресные прохожие брели медленно, словно за гробом. Тополя подле Высшей технической школы выстроились тихим почетным караулом. Королевский холм, в ясные дни так украшающий глубь улицы Королевы тремя своими колокольнями, нынче глядел до странности печально. «Замок Привидений» был еще угрюмей обычного. Здание Академии наук словно тяжко дремало. Улица Королевы хмурилась от ненастья; казалось, колокольному звону не пробить могильной тишины.