Чтение онлайн

Она видела, что он не сумел правильно истолковать ее слова.

– Да, ради вас, – повторила она. – Мне знакомы эти речи, я слышу их каждый день, знаю каждую интонацию и каждый малейший нюанс. Уж этому-то, по крайней мере, я училась и прошла хорошую школу. Так испокон века светский мужчина обращается к женщине. Такие речи могут нечаянно унизить, обидеть или обвинить, я не говорю, кого именно. Счастье для меня, что ваша деликатность сумела избавить меня хотя бы от этих крайностей.

Говоря это, она опять выпрямилась и откинула шаль.

– Нет, господин фон Гордон, – продолжала она, снова смягчая тон. – Оставайтесь для меня тем, кем вы были. Вы сильно переменились, я это заметила и напрасно спрашиваю себя о причине. Но как бы то ни было, облегчите мне жизнь, не усложняйте ее, помогайте мне во всем, что я должна и обязана делать. Не обманите доверия или, к чему скрывать, того сердечного чувства, которое я питаю к вам с самого начала.

Гордон собрался было отвечать, но она лишь указала на графин, давая понять, что хочет пить, действительно выпила воды и перевела дух.

– Некоторые вещи меня удручают. Вы видели, как мы живем. Вокруг меня столько насмешек, насмешек, которых я терпеть не могу и часто даже не понимаю. Ведь меня не волнуют великие вопросы, я даже теперь люблю жизнь как она есть, люблю перелистывать ее, как книгу с картинками. Мне нравится ездить в деревню и сидеть на опушке, и смотреть, как собирают урожай, как дети рвут маки, или самой ходить по лугу и плести венок, и говорить с простыми людьми о простых вещах, о пропавшей козе, или о сыне, который вернулся после долгой отлучки. Это мой мир, и я была счастлива, пока жила в нем. Потом меня, еще девочку, вырвали из этого мира и поместили в большой свет, и пока было можно, я радовалась его радостям и принимала участие в его безумствах и заблуждениях. Но теперь, теперь я стремлюсь обратно; не хочу сказать; в нищету, я ее не вынесу, но все-таки обратно – к тишине, идиллии и покою, и, позвольте мне высказаться до конца, к безгрешности. А на грехи я насмотрелась, и довольно с меня. И даже если я всю жизнь оставалась в плену тщеславия и не могу отказаться от лестных знаков внимания, я все же хочу, да хочу, милый друг, положить поклонению определенные границы. В этом я поклялась, не спрашивайте, когда и по какому случаю. И я хочу сдержать свою клятву, даже если это будет стоить мне жизни. Не спрашивайте ни о чем. В этом доме больше трагедии, чем вы думаете. А теперь, прошу вас, оставьте меня. В любой момент может прийти врач. Не хотелось бы, чтобы мой пульс предательски показал ему, как дурно я выполняю его предписания.

Гордон покинул Сесиль в большом волнении и только по дороге домой опомнился и обдумал свое поведение. Он действовал под влиянием момента. Увидев ее такой больной и покорной судьбе, он и впрямь преисполнился сердечного участия. Но это чувство чистого сострадания длилось недолго. Несмотря на всю ее слабость и покорность, а, может быть, благодаря им, было в ней что-то обольстительное, и он снова поддался этому очарованию. В конце концов, он все-таки опустился до двусмысленных увещеваний, не считая себя обязанным ни умерять, ни, тем более, сдерживать свои порывы после того, что стало ему известно из писем Клотильды. Он произносил слова и делал намеки, которые еще неделю назад были бы невозможны. «Да, – подвел он итоги своих размышлений, – вот, значит, что получилось и как оно произошло. А она просила о пощаде, серьезно, как никогда прежде. И столь же смиренно, как всегда».

Уже дойдя до Тиргартена и свернув на Леннештрассе, он все еще продолжал вести разговоры с самим собой. Он представил себе, как будет торчать дома среди старой мебели, пялясь на две олеографии [161] со швейцарскими пейзажами. Они и в обычных обстоятельствах раздражали его до крайности, а уж сегодня даже мысль о них показалась ему вдвойне невыносимой. Поэтому, не заходя домой, он направился к свободной скамейке, радушно освещенной октябрьским солнцем.

Он уселся в углу скамьи, облокотился на руку и попытался собраться с мыслями, но постепенно череду его размышлений сменила вереница гротескных образов. Он видел перед собой красивую госпожу фон Заха, в глухом платье из черного крепа, расшитом тремя рядами черного бисера вокруг шеи и на груди. Крест с распятием свисает до пояса. А рядом с ней Сесиль, она смотрит на дорогу и ждет кого-то. А вот и они: те, кого она ждет. Первым появляется старик в охотничьей куртке, кряжистый и важный, с седой бородой, подстриженной на английский манер; а потом юноша в дорожном костюме, элегантный и изможденный, задыхающийся от кашля; а потом некто третий в мундире с высокими эполетами и золотым шитьем на воротнике. Гордон не смог удержаться от смеха. «Привет от Лессинга. Это же Маринелли [162] . Да, камергер принца… И в этом мире она жила. Печально. Но что это доказывает? Следует ли сделать отсюда вывод, что она разыгрывала передо мной комедию, и все это лишь уловка красивой женщины, которая чувствует себя неудовлетворенной и хотела бы заполнить любовной интригой долгие одинокие часы пустого существования? Нет. Если это ложь и обман, тогда все – ложь. Тогда одно из двух: либо я не в состоянии отличить истинное от ложного, либо искусство лицедейства за семь лет моего отсутствия сделало гигантский шаг вперед. Такой гигантский, что мне, с моими слабыми познаниями, за ним уже не угнаться…»

Он хотел отделаться от этих и подобных мыслей, но на душе все равно было муторно. «Мир – это сплошные противоречия, внешние и внутренние, куда ни посмотришь, везде свет и тени. Самые благодарные люди внезапно проявляют черную неблагодарность, а праведники во главе с их блаженным Иовом ропщут на Господа и Его заповеди. Чего только ни вмещает человеческое сердце? И всё со всем уживается, стоит чуть сместить зло и добро – и готово: сегодня ты порядочен, а завтра легкомыслен, и сегодня так же искренен, как вчера. Клотильда была права, когда просила не выплескивать с водой и ребенка. А как сказала Роза? „Бедная женщина“. Значит, есть же у Сесиль качества, заслуживающие участия. А это много значит. Ведь женщины строже всего осуждают женщин, а раз уж они прощают – значит есть причина такого снисхождения».

В этот момент к нему на скамейку подсела типичная обитательница квартала Шпреевальд – нянька с детской коляской. Ее крутые бедра в сочетании с тупой чувственностью, написанной на физиономии, отнюдь не соответствовали его настроению, поэтому он, к явному изумлению соседки, вскочил и быстрыми шагами удалился в глубину парка.

Когда спустя час, усталый и измотанный, он вернулся домой, консьерж вручил ему письмо и телеграмму. Письмо было от Сесиль, это он понял по почерку, так что вопрос о том, от кого пришла телеграмма, в данный момент оставил его равнодушным. Он быстро взбежал по лестнице, торопясь прочесть письмо, вошел в квартиру, но внезапно остановился, охваченный страхом. Наконец, он вскрыл письмо.

«Дорогой друг, – писала она, – так дальше не пойдет. С того дня, когда мы устроили небольшой прием, вы изменились, изменилось ваше отношение ко мне. Я сказала вам и повторяю, что не стану допытываться о причине. Но какова бы ни была эта причина, спросите себя, достанет ли у вас желания и сил вернуться к тому тону, который вы приняли прежде и который делал меня такой счастливой. Проверьте себя и, если вы ответите себе „нет“, тогда пусть разговор, который мы только что вели, будет последним. Речь идет о вашем и моем счастье. Мой дрожащий почерк скажет вам, что происходит в моем сердце, оно разрывается на части. Но я заклинаю вас: давайте расстанемся – или в него ворвется нечто еще худшее. Рано или поздно профессия, которой вы себя посвятили, снова позовет вас в большой мир – опередите ее. Я вас не забуду. Не смогу забыть. Всегда ваша Сесиль».

Он был тронут, и больше всего его тронуло ее откровенное признание в сердечной склонности. Но именно в нем он увидел серьезность того, что читалось между строк, что вынудило ее сделать свои признания.

«Она спрашивает, достанет ли у меня желания и сил. Желания – да, но не сил. Может быть, потому, что и желание – не то, не такое, каким должно быть. А откуда ему взяться? Не могу я жить здесь и каждый день равнодушно проходить мимо ее дома, как будто не знаю, кто там горюет за опущенными ставнями. Значит, нет у меня ни того, ни другого: ни сил, ни желания».

Он еще раз пробежал глазами последние строки и только тогда взял телеграмму. Она содержала указание срочно приехать в Бремен, так как датское правительство снова чинило препятствия проекту.

«Не будь этого письма, телеграмма привела бы меня в ужас, а теперь она – знак свыше, как и тот приказ, что выдернул меня из Тале. Разве что теперь ситуация усугубилась. Не было бы счастья, да несчастье помогло. И что с огнем играть нельзя – истинная правда. Пошлость? Банальность? Но чем банальнее пословицы, тем больше в них истины. Итак, я получил приказ к отступлению! Отступать будет легче, чем казалось еще полчаса назад. Все, что есть во мне хорошего и вменяемого, голосует „за“ и приходит на помощь. Неужели я дам себя одурачить, стану игрушкой капризной бабы? Мне это претит. Но ведь здесь нет ничего подобного, ни обмана, ни женского каприза, ни игры. Бедная Сесиль. Тебе не вдалбливали с колыбели высокую мораль, и Верхняя Силезия с ее потугами на аристократизм и нищетой дворянства – не лучшая школа нравственности. Что верно, то верно. Но были же в тебе и хорошие задатки, некий эстетический элемент, какая-то врожденная деликатность, дар отличать настоящее от поддельного, правду от неправды. Конечно, осталось кое-что с того времени, когда на стол ставились грибочки и Roi Champignon, но ты хочешь покончить с прошлым, стать искренней и честной, и мешать тебе в этом было бы низко и просто дурно. Значит, прочь отсюда! Прочь! Жить – значит хоронить надежды».

Он бредил вслух и верил в то, что говорил. Но внезапно опомнился и усмехнулся.

«Надежда – вот идеальное слово, которое не подходит для моих желаний, ни теперешних, ни прежних. Но разве надежды всегда должны быть идеальными, как белые лилии на лугу? Нет, они могут иметь цвет, красный, как цвет наперстянки, что цвела в горах. Но белая ты или красная, прощай, надежда, прощай».

И он позвонил хозяйке и отдал распоряжения для своего отъезда.