Чтение онлайн

Здесь, на крохотном и изувеченном лимузине, затерянном в пустынных просторах Черного моря, люди в эти минуты с особенной остротой почувствовали, что они на своей посудинке являются такой же, пусть очень незначительной, частицей Военно-Морского Флота, как и все остальные черноморские корабли.

Так прошло несколько мгновений, а потом Авдеев скомандовал:

– Флаг спустить!
– и приложил руку к бескозырке.

Приложили ладони к бескозыркам и Кутовой и Вернивечер. Это была бесспорная вольность против устава: матросы при подъеме и спуске флага руку к козырьку не прикладывают. Но Аклеев был на положении командира корабля, Кутовой попросту не знал правил корабельной службы, а Вернивечер хотя и знал, но он сидел, а не стоял, как полагается по уставу, и ему хотелось чем-то восполнить это невольное упущение.

Аклеев молча повел глазами на флаг, Кутовой смущенно заторопился, опустил руку и вытащил флагшток из его гнезда.

– Вольно!
– скомандовал Аклеев, и Вернивечер, у которого от слабости сильно кружилась голова, снова с наслаждением вытянулся на сиденье.

Закончился третий день похода.

Со следующего утра Аклеев с Кутовым стали попеременно нести боевую вахту.

"Максим" был вытащен на корму. Его зарядили, и вахтенный должен был непрестанно наблюдать за воздухом и водой. Как только в пределах видимости появится советский корабль или самолет, вахтенному надлежало выпускать одну очередь за другой, пока не убедится, что его сигналы замечены.

Что и говорить, надежда на помощь была очень и очень слабой. Но надежд на ветер было еще меньше.

Вахта сменялась другой, а корабли и самолеты не появлялись. Ни свои, ни вражеские. В такую загнало лимузин морскую глухомань. Но корабль находился в плавании, это был военный корабль, и вахтенную службу на нем, насколько это было возможно, несли с той же тщательностью, как и на линкоре.

Первые два дня Вернивечер еще находил в себе силы, чтобы приподняться и усесться во время торжественных церемоний подъема и спуска флага; потом силы окончательно покинули его. Теперь он все время лежал, все чаще и чаще впадал в забытье. Его томила жажда (полстакана воды, которые он получал в день, конечно, не могли ее утолить), мучили голод, раны и почти беспрерывно трепал сильнейший озноб. Он был покрыт собственным бушлатом и бушлатами своих друзей и все же стучал зубами, как на сорокаградусном морозе. А товарищи его упорно несли вахту.

Голод и жажда не давали забывать о себе ни на минуту.

Однажды осмелевшие дельфины стали играть так близко от лимузина, что Аклеев не выдержал и выпустил по одному из них длинную очередь. Несколько пуль попали в дельфина, фонтанчики крови брызнули из него, покрыв воду буроватой пленкой, но сам он камнем пошел ко дну.

От звука выстрелов проснулся Кутовсй, даже Вернивечер сделал попытку приподнять голову.

– Корабль?
– воскликнул с надеждой Кутовой.
– Неужто корабль?

– На дельфина охотился, - смущенно отозвался Аклеев, и такое разочарование прочел он при этих словах на лицах своих товарищей, что подумал даже, не зря ли он занялся охотой.

– Ушел?
– спросил Кутовой.

– Ушел, - ответил Аклеев.
– Раненый ушел под воду.

– Ему, верно, в голову надо стрелять, - угрюмо высказал свои соображения Кутовой.
– Ты ему в голову стрелял?

– Старался в голову.

– Тогда правильно... Только как его потом вытаскивать, убитого?

– Сперва убить надо, - неуверенно сказал Аклеев, - а потом уж вытаскивать...

– Мда-а-а, - протянул Кутовой.
– Конечно... Был бы хоть багор... Вплавь у нас с тобой сейчас уже не получится...

Но весь этот вялый разговор оказался ни к чему.

Дельфины, напуганные пулеметной стрельбой, перестали появляться вблизи лимузина.

С каждым часом все ощутительнее и беспощаднее давали о себе знать голод и жажда. Не хотелось двигаться, думать о чем-либо, кроме еды и питья. Все реже стали завязываться разговоры, и становились они

с каждым разом все короче, отрывистей и бессвязней. Даже если речь шла о семье, о близких. Только одна тема продолжала еще их волновать.

Этой темой была грядущая победа. Июль сорок второго года! Четыре с половиной долгих месяца отделяли эти горькие и трудные дни от блистательного исхода Сталинградской битвы, которая тогда еще не начиналась.

Как-то вечером - это был четвертый день пребывания на лимузине - Кутовой, задумчиво глядя на причудливую и величественную панораму озаренных закатом облаков, промолвил:

– Тоска на этот закат смотреть. Вроде Севастополь горит... На это ему Аклеев не сразу ответил:

– А ты представь, что это горит ставка Гитлера.

– Эх, - воскликнул тогда Кутовой, - один бы только часок пострелять в Германии, а потом и помирать можно!..

– Только тогда и жить-то можно будет по-настоящему начинать, - сказал в ответ Аклеев, и оба друга замолчали, углубившись в свои думы.

Быстро догорел закат, темносиняя ночь опустилась на море, и Кутовой прервал долгое молчание, поведав Аклееву мысль, которая им владела, видно, не первый день.

– Жалко, - осторожно начал он, - никто не узнает, что мы потопили тот торпедный катер...

– Сами доложим, - усмехнулся Аклеев.

– Это если мы доберемся до своих. А если не выйдет у нас ничего?
– Кутовой не хотел произносить слова: "если мы погибнем".

– Не мы первые, не мы последние, - ответил Кутовому Аклеев.
– Важно, что мы его потопили.
– Он помолчал и добавил: - Помнишь, у Приморского бульвара стоит в воде памятник?

– Погибшим кораблям?

– Вот именно, Погибшим кораблям. А ты названия этих кораблей помнишь?

– Не помню, - ответил Кутовой и тут же честно поправился: - и даже никогда не знал...

– И я не помню, - в свою очередь сознался Аклеев.
– А каждый раз, бывало, как гляну на этот памятник, так даже сердце холодело от волнения. И вот я думаю: кончится война и поставят в Севастополе другой памятник, и на нем будет золотыми буквами написано: "Погибшим черноморцам". И если нам с тобой и Вернивечером судьба погибнуть, так будет, я думаю, в этом памятнике и наша с тобой и Вернивечером слава. И когда будет уничтожен последний фашист, то в этом опять-таки будет и наша слава. А другой мне не надо. Я не гордый.

– Ну, и я не гордый, - примирительно сказал Кутовой.

– А все-таки здорово мы этот катер угробили!
– донесся из каюты слабый голос Вернивечера.- Аж теперь приятно вспомнить.

Он слышал весь разговор Аклеева с Кутовым, хотел было поначалу сказать, что и он не гордый, "о не сказал, потому что не хотел врать.

* * *

Истощенных краснофлотцев покидали последние силы. Кутовой даже как-то сказал:

– Раньше мы вахту стояли, теперь мы вахту сидим, а завтра, верно, лежать ее будем.