Чтение онлайн

– Сто одиннадцатой, семидесятого полка, - отчеканил, видимо, предельно вымуштрованный унтер.

– Сто одиннадцатой, семидесятый полк?
– все удивленно переглянулись.
– Но ведь этот полк, товарищ полковник, разбит нами у Томашев-ки на Сиваше?

– Спросите его, давно он в этом полку?

– Четыре дня назад, после излечения в госпитале, прибыл из Констанцы.

– Морем?

Унтер угрюмо усмехнулся:

– Морем до берега не доходят. Самолетом.

– И много прибыло?

– На каждом самолете по восемнадцать человек. Тридцать самолетов в прошлую ночь и еще больше в эту ночь.

– Ну, вот вам и семидесятый!
– Родионов развел руками и рассмеялся. Старый фашистский трюк: номер прежний, а полк новый. Они и с дивизией такое выкидывают уже два года. Спроси его, кто командует дивизией?

– Генерал-лейтенант Грюнер.

– Где он?

– Где-то позади.

– Когда они ждут нашего наступления?

– Сейчас и всегда, - отчеканил унтер.
– С минуты на минуту

– И каков приказ?

– Зайти в бункера и стоять насмерть. Фюрер обещает помочь.

– А солдаты?

– Солдаты не верят, но выхода нет. Морем никто уходить не хочет - верная смерть. На самолетах летают только генералы и оберсты. Солдат может лететь на самолете в Крым, но не обратно. Фюрер велел стоять.

– И долго думают стоять?

– Наш оберет вчера сказал: русские стояли восемь месяцев, мы будем стоять восемь лет. Одну дивизию с пути вернули обратно в Крым...

Раздался телефонный звонок - из армии торопили с доставкой "языков". Немцев увезли.

Родионов вышел на воздух. Он сел на тот же камень у входа в дот. Подошел начальник штаба. Родионов отдал приказание заполнить наградные листы на разведчиков.

Утро быстро разгоняло ночь, и луна меркла в белеющем небе. Над долиной не утихали привычные звуки методичной перестрелки. Родионов расправил плечи, устало потянулся и, сморщив свое обгоревшее лицо, сказал:

– Что за чертовщина - опять сто одиннадцатая. Под этим номером уже три состава было. Три дивизии мы перебили. Сколько в ней командиров сменилось - не перечтешь. Первая встреча была тут же в Крыму, в Керчи. Неприятная встреча. Они нас столкнули... на Тамань. Потом мы с ними бились на Кавказе под Тихорецкой и Ново-Джарлиевской. Перебили почти весь состав - все с крымскими нарукавными знаками, чорт побери. Догнали их дивизию у Славянской и уже пополненную растрепали под Темрюком. Через Крым немцы отвели остатки этой дивизии к Таганрогу, пополнили свежими батальонами из Германии и бросили в бой против десанта моряков. Там ее снова подсократили морячки, котановцы. На Никопольском плацдарме мы опять встретили эту дивизию - она не досчиталась всего своего хозяйства и тысяч четырех солдат. Фашисты вытащили ее остатки в Одессу. Там пополнили - и в Крым. Ее семидесятый полк мы встретили уже на Сиваше: от него остались рожки да ножки. И вот снова она против нас - на Сапун-горе. На ключевой позиции. Сразимся, товарищи офицеры?

– Побьем и на этот раз, - ответил кто-то из окружавших Родионова молодых командиров.

– Тут они начали, тут мы их и кончим.

– Это верно, - согласился Родионов.
– Отсюда, пожалуй, не уйдут даже и остатки этой дивизии. А сейчас хорошо бы часика два соснуть. До самого Севастополя. Ну, все по местам! Марш!

Он ушел в дот, и все разошлись по землянкам, но мало кто спал в эти последние перед решающей битвой часы.

Когда солнце разогнало утренние туманы, Родионов уже был на на блюдательном пункте, спрятанном в траншеях среди кустарника напротив Сапун-горы.

Все сверили свои часы с часами приехавшего к началу операции генерала из штаба армии.

Наступало первое утро трех дней и трех ночей штурма.

II

В девять ноль-ноль седьмого мая по всему фронту от Балаклавы до Качи, от Генуэзской башни до северных маяков, на старинных бастионах Севастопольской обороны, над каменными лестницами славных редутоь, над скалистым утесом Кая-Баша, над Сапун-горой, над Сахарной Головкой, над долиной Инкермана и Бельбеком, над Мекензиями, над бетоном батарей Северной стороны - началось то, что участникам битвы запомнилось на всю жизнь и в веках останется под именем Великого штурма.

В одну и ту же минуту вдоль высот пробежала круговая цепь орудийных вспышек, сотни и сотни орудий взорвали воздух над железным поясом вражеской обороны и подняли в небо смерч земли, камня, железа, стали. Разрыв налетал на разрыв, и над горами росли и росли сплошные стены дыма. Небо впереди становилось все темнее, густая мгла закрыла солнце, горы во сто крат усиливали грохот штурма. В гуле канонады тонули не только голоса людей, но и рокот бесчисленных самолетов, сходившихся к Севастопольской крепости с севера, юга, востока и запада, и тяжкие разрывы сброшенных ими бомб. Белые столбы мешались с черными, языки пламени окутывали все впереди, нельзя было уже разглядеть ни Сапун-горы, ни "Зернышка" перед нею, - все стонало, горело, дрожало, а в небе, в воющей синеве метались десятки машин: "яки" бились с "мессерами", и хвостатыми факелами падали подбитые самолеты.

– Четвертую войну воюю - такого не видел!
– крикнул Родионов.
– На равнине, пожалуй, такого и не увидишь. Какая баталия!

И действительно, узкий крымский театр, горы и долины открывали перед ним эту битву во всем ее страшном многообразии. Он видел одновременно и работу артиллерии, и воздушные бои, и падающие самолеты, и летчиков, повисших под куполами парашютов, и зенитный огонь наших и вражеских батарей, и огоньки минометов на передовой, и путь танков, залезающих на скалы, и даже цепи пехоты, поднявшиеся и выходящие в атаку. Ему казалось, что он слышит, чувствует, как кричат там "ура!", видит, как сверкают глаза у рвущихся вперед бойцов.

– Сташко, Сташко!
– надрывался на наблюдательном пункте телефонист, заткнув пальцем свободное от трубки ухо.

– Не могу вызвать Сташко, товарищ полковник, - жалобно докладывал он, не бросая трубки, - не слышно!.. Связь исправная, товарищ полковник... Но ведь не слышно, такое творится!.. Есть, накрыться плащ-палаткой!

В землянке рядом с наблюдательным пунктом радисты в наушниках следили за эфиром. В эфире звучали - то немецкая речь, то команды наших пехотных командиров, то возгласы артиллерийских корректировщиков, то жаркие переговоры летчиков между собой в воздухе, то спокойный голос станции воздушного наведения, находящейся где-то неподалеку на вершине одной из гор:

– Фазаны, фазаны! Заходите справа. Вниманию замыкающего; на хвосте "мессер", на хвосте "мессер"!

– Коршуны, коршуны! Лучше прикрывайте фазанов. На замыкающего сел "мессер". Справа два "фокке"!

– Шарики, шарики! Там пошла наша пехота. Не бейте по нашей пехоте. Левее, левее возьмите. Противник левее!

Из землянки видны были все эти бои, заходы бомбардировщиков, драки истребителей с "мессерами" и атаки штурмовиков впереди наступающих цепей.

Прошел час, другой, третий. Солнце выползало из надземной мглы к зениту; но, нагоняя солнце, росла зыбкая стена пыли, дыма и огня. Воздушная битва шла уже в солнечном, ослепляющем свете. А "а земле канонада не стихала, наоборот, она достигла своего апогея, когда из лощин с каменным скрежетом помчались огненные бруски эрэсов, когда заговорило это страшное для врага советское оружие, все сжигавшее и сметавшее и на "Зернышке", и на Сапун-горе.

Тут же из-за Мекензиевых гор, из Инкерманской долины, из самого Севастополя ответили немецкие дальнобойные орудия. Но их огонь терялся в шквале нашей артиллерии, как терялись управляемые ассами "мессеры" и "фокке-вульфы" в массах нашей авиации, все утро и весь день висевшей над полем битвы.

Пехотные цепи перевалили за "Зернышко" и залегли в лощине перед горой, где вьется дорога на Севастополь.

С наблюдательного пункта эта лощина не просматривалась: ее скрывала только что взятая высота. Видно было лишь подножье Сапун-горы, где цепочки пулеметного и автоматного огня ясно обозначали линию немецких траншей. Родионов и наблюдающий за действиями дивизии генерал следили за этим местом в стереотрубы, надеясь увидеть там наступающих. Но фашисты держались, и наша пехота не шла. Связисты докладывали, что пехота лежит в лощине, не поднимается.