Чтение онлайн

С той минуты, когда началось сражение, рулевой, высокий голубоглазый красавец, стал выполнять свои обязанности с особенным проворством. Он быстро поворачивал рулевое колесо. Корабль, содрогаясь всем корпусом, отворачивал, проходила та самая секунда, которая кажется людям вечностью, и справа или слева, или впереди по носу, или за кормой в нашей струе поднимался из моря грязновато-белый столб воды и осколков.

– Слева по борту разрывы!
– докладывал сигнальщик.

– Хорошо, - отвечал командир.

Бой продолжался три часа почти без перерывов. Пока одни "Хейнкели" бомбили, заходя на корабль по очереди, другие улетали за новым грузом бомб. Мы жаждали темноты, как жаждет человек в пустыне глотка воды. Ярошенко неутомимо переходил с правого крыла на левое и, прищурившись, смотрел в небо. И за ним поворачивались сотни глаз. Он казался всемогущим, как бог. И вот один раз, проходя мимо меня, между падением двух бомб, он вдруг подмигнул черным глазом, усмехнулся, показав белые зубы, и крикнул:

– Ни черта! Я их все равно обману!

Он выразился более сильно, но не все, что говорится в море во врем" боя, может быть опубликовано в печати.

Всего немцы сбросили сорок крупных бомб, примерно по одной бомбе в четыре минуты. Сбрасывали они очень точно, потому что по крайней мере десять бомб упали в то место, где мы были бы, если бы Ярошенко во-время не отворачивал. Последняя бомба упала далеко по левому борту уже в сумерках при свете луны. А за десять-пятнадцать минут до этого мы с наслаждением наблюдали, как один "Хейнкель", весь в розовом дыму, повалился вслед за солнцем в море...

Бомбардировка окончилась, но напряжение не уменьшалось. Мы приближались к Севастополю. Уже была ночь, и в небе стояла громадная луна. Силуэт нашего корабля отлично рисовался на фоне лунной дорожки, Когда он был примерно на траверзе Балаклавы, сигнальщик крикнул:

– Справа по борту торпедные катера!

Орудия открыли огонь. Трудность положения заключалась в том, что ночью нельзя увидеть торпеду и отвернуть от нее. Мы ждали, но взрыва не было. Очевидно, торпеды прошли мимо. Корабль продолжал итти полным ходом. Катеров больше не было видно. Вероятно, они отстали.

И вот, наконец, мы увидели в лунном свете кусок скалистой земли, о которой с гордостью и состраданием думала сейчас вся наша советская земля. Я знал, как невелик севастопольский участок фронта, но у меня сжалось сердце, когда я увидел его с моря. Таким он казался маленьким. Он был очень четко обрисован непрерывными вспышками орудийных залпов. Огненная дуга! Ее можно было охватить глазом, не поворачивая головы. По небу непрерывно двигались прожекторы, и вдоль них медленно текли огоньки трассирующих пуль. Когда мы пришвартовывались к пристани и прекратился громкий шум машины, сразу стала слышна почти непрерывная канонада. Севастопольская канонада июня 1942 года!

Командир все еще не уходил с мостика, потому что бой, в сущности, продолжался. Был только новый этап его. Нужно было войти и пришвартоваться там, куда до войны никто не решился бы войти на таком корабле, как "Ташкент", и где ни один капитан в мире не решился бы пришвартоваться. Нужно было выгрузить груз и людей. Нужно было взять раненых и эвакуируемых женщин и детей. И нужно было сделать все это с такой быстротой, чтобы можно было уйти еще затемно. Командир знал, что немцы будут нас ждать утром, что уже готовятся самолеты, подвешиваются бомбы. Хорошо, если это будет "Хейнкели". А если пикирующие бомбардировщики? Командир знал, что, каким бы курсом он ни пошел из Севастополя, он все равно будет обнаружен. Встречи избежать нельзя, и немцы сделают все, чтобы уничтожить нас на обратном пути. Я видел, как стоял командир на мостике и следил за разгрузкой. Его напряженное лицо было освещено луной. Двигались скулы. О чем он думал, глядя, как по сходням, поддерживая друг друга, всходили на корабль легко раненые, как несли на носилках тяжело раненых, как шли матери, прижимая к груди спящих детей? Все это происходило почти в полном молчании. Разговаривали вполголоса. Корабль был разгружен и погружен в течение двух часов. Командир взял на борт около двух тысяч человек. И каждый из них, проходя на корабль, поднимал голову, ища глазами мостик и командира на нем.

Василий Николаевич Ярошенко отлично знал, что такое гибель корабля в море. В свое время он командовал небольшим кораблем, который затонул от прямого попадания неприятельской бомбы. Тогда Ярошенко отстаивал свой корабль до конца, но не мог отстоять. Он к тому же был серьезно ранен. Корабль пошел ко дну. Ярошенко спас команду, а пассажиров тогда не было. Он последним остался на мостике и прыгнул в море только тогда, когда мостик стал погружаться. Он зажал в одной руке партийный билет, а в другой - револьвер, так как решил застрелиться, если выбьется из сил и станет тонуть. Его спасли. Но что делать теперь? Теперь у него пассажиры - женщины, дети, раненые. Теперь надо будет спасать корабль или итти вместе с ним на дно.

Корабль вышел из Севастополя около двух часов...

Сергей Алымов

Александр Чекаренко

Отрывок из поэмы

В штольне тишина,

Как дома в белой хатке,

Только попросторней

В сотню раз.

С механизмом все теперь в порядке,

Взрыв произойдет в условный час.

Немцы наседают, не считаясь

С тем, что трупы их горой лежат.

Батареи бьют, и, содрогаясь,

Стены штольни бронзою гудят.

Можно бы теперь к воде спуститься,

Под скалою ждет укрытый плот...

Ну, а если что-нибудь случится?

Если немец раньше вниз сойдет?

Если он ворвется в эту штольню?

Ведь тогда пропало все, пиши!

Александр подумал и невольно

Задержался под землей в тиши.

Важное ведь дело поручили,

До конца я дело доведу.

Стиснув зубы и собрав все силы,

Александр решает: подожду!..

Час прошел...

Вдруг будто дятлы клювом

Застучали в звонкие стволы.

Немцы!

Хорошо же, покажу вам,

Как клюют советские орлы!

Немцы наверху. Быстрее белки

Саша прыгнул к двери.

Дверь закрыв,

Подрывного механизма стрелку

Переставил на мгновенный взрыв.

Ой ты, море, море голубое,

Как тебя, родное, не любить!

Эх, и жаль! С дивчиной дорогою

Не придется по морю мне плыть.

Севастополь - город сизокрылый,

Я с тобой прощаюсь навсегда.

Передай моей дивчине милой

То, что я не мог ей передать.

Охнула земля и задрожала,

Почернела голубая высь.

Глыбы камня, вековые скалы,

Как пылинки, в небо понеслись.

Вспенилось все море, закипело,

Будто вал пронесся штормовой.

Много немцев в небо полетело

Вместе с севастопольской землей.

Громкий гром в ущельях прокатился,

Прогремел за дальнею горой.

Это с Севастополем простился

Чекаренко Александр - герой.

А. Баковиков