Чтение онлайн

– Но как же… это? – только и выдохнула русская.

– То, что у вас прекратилась свойственная женщинам физиологическая жизнь, – грубовато уточнил он. – Это случается в здешних краях, если женщина волнуется или много работает. Индианок это обычно не касается, но они привычные… Когда вы привыкнете, ваш организм вновь будет работать как часы, или когда вы покинете эти места. Если хотите знать мое мнение, это самый лучший выход. Этот край не для белого человека и уж точно – не для белой женщины.

Все еще растерянная Маша распрощалась с Гирсоном, даже не расспросив толком о житье-бытье и забыв навестить подругу. На обратном пути Дмитрий, от которого пахло спиртным, сварливо рассказал ей, что «эта её Китти» процветает – она открыла новое заведение под названием «Принцесса Севера». В Доусоне говорят, что самые хорошенькие девушки в радиусе пятисот миль собраны под крылом госпожи Брайтберри.

– Ишь как, госпожа Брайтберри! – сетовал он. – Твоя Китти – девка не промах. Нечего завивать волосы шлюхам и работать на них – пусть они на неё поработают. – Он завистливо усмехнулся. – Золото здесь повсюду, надо только уметь найти и взять его. Одни добывают его из земли, другие – из карманов богатых мужчин. Вот и вся разница. Она теперь, наверное, богаче меня, а если повезет, станет и богаче тебя. Учись, женушка…

Маша молчала, все еще обдумывая то, что ей сказал медик.

Хуже всего, что она так и не знала, огорчает её новость или… радует.

В течение долгих дней Мария была предоставлена самой себе. Дмитрий спозаранку уходил к шурфам и промывочным станкам. Она тоже не бездельничала – с самого утра, обернув голову накомарником, чтобы уберечься от несметных полчищ гнуса, комаров и больно жалящих оводов, бродила вдоль реки и собирала чернику, дикую смородину и малину. Дома училась готовить из них разные блюда. Ей удалось найти заросли черемши – дикого чеснока, о котором она слышала из скупых рассказов отца. Растение было на удивление хорошо в подливке к мясу или рыбе и в пироге с утятиной или зайчатиной.

Фред Калвертс где-то раздобыл для нее свежие дрожжи. Одинцова воскресила в памяти опыты Глаши по приготовлению сладостей и иногда баловала Дмитрия и его товарищей угощениями из сухофруктов и диких ягод.

Сам её супруг никогда не высказывался о ее стряпне, хотя Маша не без удовольствия заметила, что за последнее время он поправился. Зато Фред Калвертс не забывал похвалить каждое новое блюдо с восторженными комплиментами.

Когда купеческая дочь окончательно освоилась с готовкой, стряпня перестала отнимать у нее много времени.

Мужчины приступили к рытью второго шурфа и целыми днями без устали поднимали наверх с помощью примитивного ворота бадьи с глиной и гравием. Она даже пыталась предложить свою помощь Дмитрию. Но тот решительно и холодно отказался, сказав, что женщины не годятся для старательского ремесла: оно слишком тяжело и опасно. Фред согласился с ним, честно и прямо глядя в глаза супруге вожака. Так что Мария вынуждена была довольствоваться кухней, долгими прогулками вдоль реки и стиркой, для которой все тот же Фред соорудил ей при помощи топора и нескольких раскаленных камней деревянное корыто.

По крайней мере, она могла утешать себя мыслью о том, что её муж слишком занят, чтобы регулярно «выполнять супружеский долг». Его желание, из нежного ставшее грубым и неутомимым, постепенно сменилось рассеянным чувством усталой похоти: он не замечал жену, за исключением тех редких случаев, когда ему хотелось её тела.

Единственным временем, когда Маша и Дмитрий оставались наедине, была ночь. Он закрывал за собой дверь, и они оказывались отделенными от целого света, но не становились от этого ближе. Мария по-прежнему раздевалась под одеялом, стесняясь своей наготы. Ничего похожего на ту их первую ночь в Санкт-Петербурге, теперь казавшемся почти таким же далеким, как Марс. Их близость не доставляла ей радости: каждый раз, когда наступала близость, она с нетерпением дожидалась момента, когда все будет кончено.

Надежда получить письмо из дома была единственной отрадой в борьбе со скукой и однообразием дней, с томительным «исполнением обязанностей» ночами. Мужчины по очереди ездили в Доусон за почтой. У Рона Рэнсома была жена в Денвере, у Уолла Хемминга, другого компаньона, в Детройте осталась большая семья. Фред регулярно получал письма от родителей, у которых была собственная ферма в Мичигане.

Из России от тети Христины вестей не было. Зато пришло письмо от Джилли Онли. Его самолично доставила мисс Рэлей, хозяйка «Самородка», которая по делам ездила в Доусон. Джилли писала, что неожиданно встретила хорошего человека Роджера Хоу из Юты, вышла за него замуж и собирается уехать с ним в Штаты.

«Он и в самом деле любит меня, и я ему нравлюсь такой, какая есть. Он говорит, что я отличная баба! По-моему, это уже немало. Ты знаешь, Мэри, хотя Род и не больно разбогател здесь, я думаю, он сможет сделать меня счастливой. Он толковый плотник и весельчак к тому же. И потом, Роберта его любит. Особенно когда он таскает ее на закорках. А если Бог пошлет нам с Роджером сестричку для Роберты, уж я буду знать, как её назвать. Мэри и никак иначе!»

Дрожащей рукой Маша сжала письмо, безыскусные и не шибко грамотные строчки которого расплывались перед заслезившиеся глазами. Она собралась с духом, чтобы не дать волю чувствам. Как же ей не стыдно плакать, если у Джилли все так хорошо? Нужно радоваться, а не плакать. Джилли вышла замуж, у Роберты теперь будет заботливый отец. Возможно, в Америке они купят кофейню, о которой Джилли так мечтала.

Разве что жаль, что она не увидит больше Джилли и ее маленькую дочурку, единственных близких ей людей в этом суровом краю.

Шли дни, складываясь в недели. Зеленая трава покрывала землю; солнечные склоны пестрели белыми, красными и пурпурными пятнами первых цветов: фиалок, незабудок, диких роз. Однажды в середине мая, когда Мария бродила по холмам, собирая ягоды, она наткнулась на небольшой островок ярких полярных маков на залитом солнцем зеленом склоне среди высокой травы. Цветы были маленькие и неброские, но от них исходил такой необыкновенно тонкий аромат, что девушка опустилась на землю и вдруг почувствовала себя счастливой и умиротворенной.

Маки были в поре цветения и ласково склоняли свои алые головки навстречу пчелам и шмелям. Над ними простиралось высокое и чистое небо. Легкий ветерок приносил с вершин гор запах разнотравья и прохладу ледников.

Протянула руку, чтобы нарвать букет, – он бы так украсил их убогое жилище. Но что-то заставило ее остановиться. Ей вдруг захотелось сохранить этот клочок земли нетронутым, оставить прекрасные цветы там, где они выросли, под открытым небом, а не отрывать их от корней и нести в душную лачугу, где они скоро завянут. Она сидела на холме, обняв колени руками, и задумчиво глядела вдаль. Отчетливый шорох шагов, а потом и голос вернули её к действительности.

– Не знаю, что прекраснее, ты или эти маки. Я преподнес бы тебе большой букет, но, боюсь, ты швырнешь мне их в лицо.

Мария повернулась на знакомый голос:

– Николай!

Он стоял против солнца, его высокий и стройный силуэт возвышался на фоне дальних гор. Не помня себя, она вскочила на ноги и бросилась к нему.

Устюжанин заключил ее в объятия и нежно прижал к груди, осыпая ласками и поцелуями. Маша чувствовала его тепло, силу, уверенность рук. Спустя мгновение он отступил на шаг, и она смогла его как следует разглядеть. Он похудел, взгляд стал беспокойным и тревожным. Девушка взволнованно спросила: