Чтение онлайн

Галдевшие мужики разом умолкли, насупились. Над головами людей пронеслась стая чёрных ворон, та, что летела впереди, крутя крупной глянцевой головой, просипела злобное ругательство, развернула стаю над ближайшими деревьями, и она снова совершила пролёт над людьми. Будто воздушное представление давала, стерва.

Крутиков, увидев ворон, задёргался, пытаясь освободить от пут руки. Ефим, не раздумывая, ударил его прикладом винтовки.

— Ну, мужики, решайте, — прохрипел он, пробивая злыми глазами односельчан. — Козлы ведь, убийцы, нехристи. Иконами печки растапливают.

— Неправда, — просипел Крутиков, — если вы меня развяжете, я вам покажу, что умею креститься.

— Не жить нехристям, — негромко и спокойно произнёс один из мужиков — патлатый, с острыми синими глазами и колючей, похожей на щётку, которой скоблят железные крыши домов, бородой.

— Правильно, — одобрил речь односельчанина Ефим. — Какие ещё есть суждения?

— Расстрелять их! — выкрикнул сосед растрёпанного синеглазого мужика, такой же растрёпанный, с угрюмым взглядом, криволапый. — Раз они наших мужиков порешили, то и мы должны их порешить.

— Да не убивали мы никого, — простонал Крутиков.

— Я бы казнь посерьёзнее придумал, — предложил долгошеий, с голым подбородком парень. — Расстрелять — это просто, чик — нету, их надо разодрать берёзами.

— Как это? — не понял Ефим.

— Наклонить две берёзы к земле и ногами привязать этих гадов к макушкам. Берёзы выпрямятся и раздерут их, как лягушек.

Крутиков взвыл:

— Мужики, не будьте нехристями!

— А ты, когда наших приканчивал, о Христе разве помнил?

— Рятуйте! — испуганно, белея плоским лицом, закричал Крутиков.

— Мы же не басурмане! — неожиданно насупился угрюмый синеглазый мужик. — Ты чего, гад, предлагаешь? — рявкнул он на долгошеего парня.

Пленных расстреляли. Не стали подвергать их пыткам и нечеловеческим издевательствам — поставили у двух сосен и приказали:

— Молитесь Богу!

Крутиков заскулил. Ефим усмехнулся, губы у него поползли в сторону, перекосили недоброе лицо.

— Пощадите! — выдохнул Крутиков едва слышно. — Прошу вас, пощадите! — Над головой его звонким белёсым облачком взлетел пар, стремительно растаял. — Будьте людьми!

Ефим проговорил хрипло и громко:

— А вы были людьми, когда расстреливали наших мужиков? Хотя бы на минуту... Были?

Продолжая задавленно всхлипывать, Крутиков отвернулся в сторону, чтобы не видеть чёрных винтовочных стволов, потом поднял мокрое, залитое слезами лицо и произнёс едва внятно:

— Пощадите!

Ефим поморщился, покрутил головой и стянул с плеча винтовку:

— Ну, кто мне подсобит?

Хоть и высказались мужики за расстрел пленников, а добровольных помощников Ефиму не нашлось, он оказался один, подивился этому обстоятельству и нехорошо пошевелил ртом:

— Лапотники хреновы! Трескоеды! До чего же, оказывается, у всех вас тонкая кишка! Тьфу! — Ефим сплюнул себе под ноги и передёрнул затвор трёхлинейки. — Дерьмо поросячье! Навоз! Тухлятина! Вам бы вместо кур яйца в лукошках высиживать, и то больше было бы пользы. Тьфу! — Он растёр плевок ногой.

Крутиков и Ликутин стояли под высокой, с мощным стволом сосной, горбились на ветру, касались друг друга локтями; Крутиков всхлипывал, Ликутин молчал — оба они не верили, что смерть близка. Так оно бывает всегда — человек до самой последней своей минуты не верит, что он смертен, потому так готовно поддаётся на всякие сказочки о собственном бессмертии. Как всё-таки слабы бываем все мы, люди.

— Тьфу! — ещё раз отплюнулся Ефим и привычно растёр плевок ногой.

Вскинул винтовку, краем глаза засек, что Крутиков уже совсем обмяк, вот-вот потеряет сознание, и Ефим, опережая его, выстрелил. Пуля откинула тело Крутикова к сосне, голова его глухо стукнулась о ствол, лопатками он насадился на острый и твёрдый, как сталь, сук, повис на нём.

Смерть Крутикова была лёгкой и мгновенной.

Глянув на сотоварища, Ликутин опустил голову, сделался ниже ростом, уходя из-под винтовочного прицела, Ефим безжалостно поймал его на мушку и нажал на спусковой крючок.

Второй выстрел прозвучал громче первого, оглушил людей, столпившихся на поляне, Ликутин отлетел за сосновый ствол, зарылся головой в ворох валежника, задёргался там.

Ефим повесил винтовку на плечо, пошевелил ртом.

— Всё, — сказал он, — хоть немного, но за наших братьев дорогих мы рассчитались с этими нелюдями. — Ефим захрипел, вздохнул. Казалось, что слова у него застряли в глотке, теперь он стоял молча, вздыхал, дёргал головой, пробуя слова эти пропихнуть внутрь, как некие плохо разжёванные куски еды, и у него ничего не получалось.

— Говори, говори, Ефим, — подбодрил его кто-то, — чего замолчал?

— Замолчал потому, что говорить нечего, — наполняясь злостью, произнёс Ефим, — хотя нам надо бы обсудить, что делать дальше?

— Вот давай и обсудим, — раздался из толпы прежний подбадривающий голос.

— Есть два пути: один — разойтись по домам и выждать там, когда ещё предоставится возможность расправиться с беляками, второй путь — посмотреть, что в отряде белых делается, и если выдастся такая возможность — накостылять им по шее.

— Но только так, чтобы они нам не накостыляли. — Кудлатый длинношеий парень опасливо поёжился. — Так уже было. Два раза одно и то же — неинтересно.

— Ещё какие есть мнения? — прохрипел Ефим.

— Других мнений нет.

— А что с расстрелянными беляками делать? — спросил Митяй.

— Бросим их здесь. Пусть гниют, — прежним злым тоном проговорил Ефим.

— Не по-христиански это, Ефим, так нельзя... Надо бы похоронить. Люди всё же.

— Вот доброхоты пусть их и хоронят. — Ефим поддел рукой воздух, будто лопатой, выругался.

Обстановка в Архангельске накалилась.

Земское собрание, которым продолжал руководить Скоморохов, по-прежнему яростно нападало на правительство, дело доходило до того, что земцы, лихо размахивая кулаками, открывали рты как можно шире и лезли на чиновников, рассчитывая вполне резонно, что у тех сдадут нервы, как это часто бывало с людьми интеллигентного сословия, и они попятятся. Расчёт был верным, правительственные чиновники, действительно, мигом попрятались, чуть ли не под столы полезли.