Шаг змеи
Шрифт:
«В 1982 году мужа перевели из Североморска в один из гарнизонов Крымской области. Устроились на новом месте. Получили квартиру в доме офицерского состава. Купили мебель, цветной телевизор. Кругом сады, виноградники. Чего еще надо для жизни?
…Мне не хотелось везти этих женщин. Очень уж просили. Нехотя заводила свой «Москвич». А по шоссе уже неслись угнанные красные «Жигули».
Потом — страшный грохот неожиданного удара…
Врач сказал: «Все сделали, но спасти ее не удалось. Сердце не бьется». Кто-то добавил: «Ведь у нее двое маленьких детей».
В теле раздался толчок. Я оказалась как бы над всеми. Врач спокойно записывает что-то. Говорит, что утром из Симферополя надо вызвать машину и отправить в морг. Потом одна женщина в палате хватает подушку: «С мертвой лежать? Не буду!»
Я тихонечко говорю: «Хи-хи, а я живая»… Голос не звучит. Говорю погромче, но чтобы не напугать: «А я живая!» Опять не звучит! Что с моим горлом?! Пока они все не ушли, я рукой осторожно трогаю их по затылкам. Не чувствуют! Даже волосы не шевелятся от прикосновения. Вижу ручку на столе: сейчас возьму или собью, чтобы привлечь внимание. Я ее беру, а она не берется! Ощущаю свои руки здоровыми, а она не берется! Что со мной?!
Меня охватывает такой страх, что, кажется, сердце разорвется. Слышу приближающийся гул. Монотонный такой. Как в метро. Чувствую, сзади черная дыра. Вроде как труба, и меня всасывает. Тянет долго. Ощущение не из приятных. Наконец выбрасывает куда-то. Грунт каменистый. Ничего нет вокруг.
Вдруг вижу: слева высокий мужчина стоит. Я к нему! Хочу спросить, где я нахожусь. И тут вижу его взор… Страшные глаза, нечеловеческие. Как у зверя в прыжке. У меня душа заледенела. Первая реакция: бежать! Развернулась, а сама думаю: ну куда я от него скроюсь! Закричала! Откуда-то взялись непривычные слова: «Господи, спаси!» И вдруг почувствовала облегчение. Рядом появился кто-то другой. Я его не вижу, но чувствую: красивый такой. Как только злой пытается схватить меня, он становится между нами. И так мы бежим. Неожиданно спотыкаюсь о какой-то невидимый, словно стеклянный барьер. Падаю. И тут снова из меня как будто что-то выходит. Мой спасатель ловит это что-то. Дух? Душу? Не знаю.
А злой останавливается у барьера. Не может его переступить. На меня даже не смотрит. Уходит. Слышу голос спасателя: «Что, маленькая, хорошенькая, а тебе не досталась!»
Что такое? Да что у меня было такое? Почему тот за мной гнался?
И тут справа и слева за мной оказываются двое. Я их не вижу, но они меня ведут. Как заключенную. После смерти человек лишается не только тела. У него воли нет. В том, ином мире не желаешь идти, хочешь скрыться, но не можешь. Воля у нас есть только здесь. Ты волен заслужить рай или ад. Но только здесь. Там уже поздно…
Я ощущаю, что лечу все ниже, словно раскрылась земная кора. Оказываюсь у края бездны. Мне говорят: «Смотри». Проносится мысль: неужели сбросят? Я закрываю лицо ладошками (так мне казалось), потому что запах… Меня чуть не стравило. Теперь знаю: так пахнет мертвое тело. Ничего не видно. А они опять: «Смотри!» Я глянула и в ужасе отпрянула. Миллионы людей! Как головастики в бочке. Рыдания, вопли, стоны. На глубочайшем дне люди всех цветов кожи. Особенно много таких, у которых на голове намотано что-то. Черви впиваются в тела и доставляют, видимо, невыносимую боль. Эти несчастные срывают их с себя и бросают друг на друга. Они… испражняются на глазах друг у друга и сами же во все это садятся. Невыносимая вонь! Стены пропасти доверху в плевках и кале. Мне говорится: это колодец отходов.
Я спрашиваю: «Как они туда попали? Как их спасти? Надо какой-то канат. Почему к ним так безразличны?»
А мне в ответ: «Здесь человеческие пороки».
Как это, пороки?
Сопровождающие поясняют: «Скотоложники, извращенцы, блудники, прелюбодеи, развратители малолетних, мужеложники…» Я и слов таких не знала. Мне говорят: «Прикосновение этих людей приносит страдание. Они получили то, что заслужили»…
И вдруг я вижу поле. Канавка какая-то. Ко мне спиной сидят две женщины. И детки. Испачканные, грязные.
Как они попали сюда?
«Это нерожденные дети»…
Как это?
«Жертвы абортов. И твои здесь…»
У меня волосы встали дыбом. Я ведь делала аборты. Не ведала, что это грех. Слова такого не знала.
Мне придется отвечать за них?!
Женщины не обернулись. Молчали.
И тут я поняла, что меня ждет наказание. Пришла непередаваемая тоска…
Каменистая дорога поднималась выше. И тут на восточной стороне как бы рассеялись облака, и показалось огромное здание. Массивная дверь приоткрылась, и я увидела двух женщин. Они были чистенько одеты! У одной головной убор, теперь я уже знаю, что монашеский. Она увидела меня и захлопнула дверь. Я стала стучать. Мне ответили: «Слушай голос. Принимаем отмоленную».
На западе, куда показала женщина, я увидела свалку. Старые серые барачные строения, вроде свинарников. Одна дверь открыта. Внутри — огромное количество людей. Стоят вплотную друг к другу. Множество лишенных улыбок, усталых, непередаваемо грустных лиц.
И тут я услышала голос. Громкий, необычайно торжественный и монотонный. Он шел как бы с небес, но неба над нами не было — был лишь каменный свод. От этого голоса все дрожало. Люди замерли, подняв головы кверху. Голос назвал имя…
Из барака вышла древняя-древняя старушка. Обычно дух и душа молодые, а она была старой. С надеждой смотрела вверх. Но голос замолчал.
Меж тем одну женщину одевали. Я поняла: для поднятия наверх.
Все во мне всколыхнулось — до боли в сердце. НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО, КОГДА В РОДУ ПОЯВЛЯЕТСЯ МОЛЯЩИЙСЯ! Он может вымолить прощение {78} .
Я упала на колени. Полились слезы. Все плакали. Они ждали вызволения. Ждали в любом поколении. Кто-то прощен. Кого-то вымолили. Спасение есть и здесь…
Потом меня снова повели вниз. Открылась скальная завеса. Обдало огненным жаром. Потом я вспоминала его во время болезни. Оказывается, человеку дано почувствовать подобие адского пекла. И пусть каждый задумается. После болезни мы должны как-то прозревать {79} .
78
Серафим (Роуз): «В Церкви постоянно возносятся молитвы об упокоении усопших; на вечерне в День Сошествия Св. Духа имеется особое прошение «о иже во аде держимых»…
Как важно поминовение на литургии, можно видеть из следующих случаев: еще до прославления св. Феодосия Черниговского (1896) иеромонах (знаменитый старец Алексей из Голосеевского скита во Печерской лавре, умерший в 1916 г.), преоблачавший мощи, устал, сидя у мощей, задремал и увидел перед собой святого, который сказал ему: «Спасибо тебе за труд за меня. Прошу также тебя, когда будешь служить литургию, помяни моих родителей», — и он дал их имена (иерей Никита и Мария). «Как можешь ты, святителю, просить моих молитв, когда ты сам стоишь пред Небесным Престолом и подаешь людям Божию благодать?» — спросил иеромонах. «Да, это верно, — ответил св. Феодосий, — но приношение на литургию сильнее моих молитв».
Валентина Романова вспоминает еще, что в ее детстве заходил к ним какой-то старичок в простой рубахе. Дал ей конфетку, а матери сказал: «Эта девочка еще отмолит весь ваш род». Необычные тогда слова запомнились на всю жизнь. А недавно Валентина узнала того старичка в иконе преподобного Феодосия Кавказского. Получается, заходил он к ним за год-два до своей кончины.
79
Насаждаемая Соросом и иными слугами велиара «валеология» говорит о здоровье как наибольшей ценности жизни. Для обыденного сознания это кажется бесспорным. Рационализм пытается убедить: если ты будешь заниматься «безопасным сексом», принимать контрацептивы, развивать за счет медитации «резервные возможности» организма, улыбаться так, чтобы было видно по восемь зубов в каждом ряду, употреблять пищевые добавки, правильно стричь ногти и т. д., и т. п. — хвори отступят. Болезнь не воспринимается как результат греха.
К чему приводит непонимание духовного, морально-нравственного значения болезни? К неготовности к смерти, от которой никакая валеология не избавляет. (Тем более что, по данным новосибирских ученых, в школах с инновациями, в основном соросовских, здоровье детей резко ухудшается.) Не услышав промыслительного предостережения в болезни, человек умирает нераскаянным грешником. Обрекает себя на смерть вечную. И каждое повреждение его души проецируется в страшную бесконечность.
Да, «здоровый образ жизни» пропагандируют посланцы смерти.
А там, в серой мгле, в каменном котловане, кипела раскаленная лава. В ней варилась «уха». Живая человеческая уха. Огромное количество людей. Головы на мгновение выныривали на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, крикнуть, и тут же скрывались в безжалостном пекле мук.
Я хотела убежать, просить о помощи, но жертвы сами взывали ко мне. Они молили о пощаде. Они обезумели от боли.
«Здесь все: убийцы, колдуны, ведьмы. Все те, кто спокойно не жил на земле. Они не понимали цены своей вечности» {80} .
80
До недавнего времени Валентина Романова не читала православной литературы. Но ее рассказ об этом страшном озере удивительно совпадает с тем, что писали Отцы Церкви. Например, место, куда попадали языческие жрецы, описывается св. Макарием Египетским, жившим в IV веке, именно как огненное озеро.
А вот из Священного Писания: «Боязливых же и неверных и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою» (Откр. 21:8).
Передо мной появилось лицо женщины. Обожженное, страдальческое и обреченное.
«Вот смотри: она приколдовывала, и ей служили бесы. Теперь она дает отчет своим похотям…»
Многие сказанные мне слова были непонятны. Ведь я не бывала в церквях — в гарнизонах их не было. Никогда не читала Библии. Но там, в пекле, просить объяснений не хотелось…
По нашим меркам я была доброю: не чуралась бедности, любого труда… Я не хотела быть в пекле… я трусила. Честно говоря, я трусила и потихонечку взывала: «Господи, ведь я уверовала… Только не здесь!»