Чтение онлайн

— Да почему нельзя?!

А ты опасный сукин сын, канцлереныш! Я почувствовала, как щекам становится ай-ай как горячо.

— Жизнь за человечество, человечество за жизнь — давай опять упражняться, а? Тебе не хочется сделать так, чтобы в твоей жизни появился какой-то смысл?!

Он помолчал, а потом кивнул:

— Хочется. В-выслушаешь?

«Опять заикается. А ведь прекратил было». Я кивнула, и он поерзал там, в нескольких километрах.

— Иногда очень хотелось смысла, особенно когда б-бывал в древних системах. Видела снимки с К-кармины?

— Само собой.

Планета-памятник, планета-заповедник. Неведомая умирающая цивилизация превратила поверхность своего мира в дорогу истории. Статуи, скульптурные группы, обелиски. Они изобрели лазерную запись, они даже выходили в ближний космос, но на завершающем этапе своего развития технологии были втоптаны в грязь. Потрясающей красоты статуя, вырезанная неизвестным способом из туфа, а под ней — осколки магнитных носителей.

Такое впечатляет и не отпускает очень долго.

Ах да. А вымерли они от переизбытка генетики.

— Я т-там заблудился. Встречался с клиентом и заблудился. Сидел под статуей и думал: вот отвезу эту п-партию. Потом еще один заказ. П-потом — еще один. А потом меня не станет.

Я невольно улыбнулась: обормот был по-детски непосредствен, а еще — впечатления от Кармины оказались неимоверно знакомыми.

— И ты задумался, в чем смысл этого всего.

— Д-да. И знаешь что? Если в этой вселенной и может быть какой-то смысл, то он наверняка совершенно д-дурацкий. Например, ты пустила волосатика на ночь п-погреться. Или выкупила ч-чей-то заказ.

— Это мило, конечно, Дональд. Но это оправдание какого-то минимализма. И Кармина твоя — фигня, на два выстрела сейсмооружием. При чем тут масштаб?

Обормот облизнул губы и тихо рассмеялся.

— И чего ржешь?

— В-во-первых, ты со мной согласилась.

— Это где еще?

— Ты сказала «при чем т-тут масштаб».

Вот сволочь, я ведь имела в виду, что…

— А во-вторых, т-ты сослалась на «-изм».

Я не знала, что сказать. Дональд, обормот Дональд, торговец смертью и милый мальчик уделал меня всухую. Осталось только для полноты картины послать его, уколоть его же собственным прошлым и отключить связь.

— Знаешь что, Дональд…

— Б-боюсь, что знаю. Лучше бы ты п-просто сказала: «я так чувствую». Зря решила подтянуть теорию.

Экран погас.

Я сидела так — дура дурой, — перебирала в уме все мыслимые и некоторые баронианские ругательства, и было мне офигительно тошно, потому что меня сейчас знатно выволокли. И противно ведь, что он и сам удовольствия не получил, самому не хотелось говорить.

— Все?

Я оглянулась. Опираясь на медицинский стек, в дверях рубки стояла Трее.

— Все? — переспросила она. — С личным покончено?

— Да, Кацуко-сан.

Войд-коммандер поизучала меня и медленно повернулась идти прочь.

— Тогда за мной. Пить кофе и изучать план действий.

Я оглянулась на черный экран, вспомнила еще пару ругательств для вкуса — и пошла.

Вероятностная логика. Жульничество и шулерство, игра с изнанкой, игра с вероятностями по крупной. Меню боевого корабля было скупым и сухим, это вам не интерфейсы коммерческих посудин — тут никаких всплывающих подсказок, никаких двойных проверок действия. Так что я пялилась на простую опцию «запретить — разрешить» и думала о вечном.

Если разобраться, то я — это не совсем уже я. Та Алекса, которую я знаю, навсегда осталась стоять на коленях над мертвой Трее. А вот я кто? Я лучше самой себя, потому что увидела призрачную угрозу, уклонилась и нанесла удар в ответ.

Я — это не совсем я. Круто, черт. Значит, это не я облажалась в споре с Дональдом.

Тысячи фальшивых «я» сидели в шулерской опции «дырокола» и издевательски щупали мой едва заживший мозг: «Выдержишь? По второму-то заходу?»

— Прекрати.

Я оглянулась: Трее, занятая до того какими-то своими расчетами, повернула ко мне голову. В глазах у женщины с воем плавилась боль. «Не приняла-таки обезболивающих»,— поняла я. Фантомные боли из другого варианта реальности — интересно, каково это?

— Ты уже минут пять смотришь на меню опций «дырокола». Тебе больше не о чем думать?

Что тут скажешь. Даже «виновата» говорить не охота.

— Виновата. Есть о чем.

Войд-коммандер потерла переносицу и села ровно.

— Послушай, Алекса, просто чтобы ты понимала, что произошло на самом деле. Ограничитель логики — не пусковой ярлычок чуда. Это чистой воды нарушение правил этого мира, кусочек Заката в нашей реальности.

Я кивнула вопросительно глядящей на меня Кацуко-сан. «Кусочек Заката» — во сказано-то, а?

— Раз это понятно, то идем дальше, — продолжила она. Меню и голопанели под ее пальцами спешно сворачивались. Что бы она там ни делала, это что-то закончилось, и, судя по разговорчивости войд-коммандера, закончилось успешно.

— Идем, — согласилась я.

— Как ты видела происходящее изнутри?

Снова вопросы. Вопросы-вопросы-вопросы. Черт, я в пыточной.

— Как копии, бледные тени, а потом — как ленту из игральных карт.

— Хорошо, — кивнула Трее. — Тебе понравилось то, что ты видела?

«Я не герой»,— сразу вспомнилось мне. И молитва на любимом языке моей матери.

— Нет.

— Вот именно. Вероятностная логика держит «дырокол» в узде не просто так, понимаешь?

О, да. Вряд ли кому-то нужны были только самые точные копии, скорее, тут что-то большее. Мириады миров остаются за бортом: миров, где Алекса погибла, где Алекса родилась в инкубаторах ЕгоМеча, миров, где меня нет вообще. Есть даже миры, где я струсила.

Я струсила? Mein Gott, какая оглушительная, какая ничтожная чушь!

— И каков был шанс, что я смогу?

— Скажем так… — Трее полюбовалась на какие-то показания и захлопнула последний из развернутых голографических экранов. — Скажем так… Вся расчудесность «дырокола» — ничто в сравнении с тем, что совершила лично ты.