Чтение онлайн

— Чтобы больше не морочили мне голову с обменом вещей! — гремит Зубиньский. — Это вам не магазин, не салон мод, а армия! Даю вам полчаса — меняйтесь сами, с кем хотите и чем хотите. Вольно!

Шум голосов снова заполнил коридор. Со всех сторон раздавались возгласы:

— Кому велика шинель? У меня совсем маленькая!

— Меняю конфедератку!

— Кто ищет поменьше брюки?!

Понемногу шум стихает. Через полчаса старшина велит выйти из строя тем, кто так и не подобрал себе обмундирование. Таких оказалось всего шестеро. Зубиньский опытным глазом выбрал хозяина крохотной фуражки и двух владельцев невероятно больших сапог. Остальных трех обругал и привел как пример беспомощности. По его команде совершив обмен между собой, они тоже подобрали себе форму нужного размера.

Затем Зубиньский велел отнести сложенную гражданскую одежду на склад и сообщил курсантам батареи печальную весть: все должны немедленно постричься наголо. Эта процедура длилась до поздней ночи и не обошлась без конфликтов. Некоторые пытались спасти свои прически, прибегая ко всевозможным уловкам и даже обману, но это не помогло. Зубиньский ставил таких по стойке «смирно» и собственноручно выстригал машинкой широкую полосу посредине головы, со лба до затылка. А недовольных отправил чистить уборные. Это были первые наложенные им взыскания.

Ребята внимательно разглядывали в зеркальца свои изменившиеся, выглядевшие совсем по-детски лица, подтрунивали друг над другом.

— Вылитый Швейк! — громко хохотал Сумак, глядя на Малину.

— А ты кто? Рудольф Валентине? — огрызнулся тот,

— Посмотри на себя в зеркало. Теперь видно, что уши у тебя торчат, как у идиота.

На следующий день курсантам делали профилактические прививки. Во время этой процедуры у них были кислые лица, они охали и потихоньку стонали. Но Зубиньский не давал им расслабляться. Тех, кто покидал кабинет врача, растирая места укола, он тотчас же отправляя убирать помещения, отведенные батарее в главном корпусе.

Уборка шла весь следующий день. У некоторых ребят от уколов поднялась температура, у всех болели плечи.

Но, стиснув зубы, они таскали койки, матрацы и узлы с постельными принадлежностями.

С первой минуты Зубиньский развернул яростную борьбу за чистоту помещений. Грязный, запущенный паркет курсанты должны были отциклевать, а потом отполировать. Эта кропотливая, нудная и изнурительная работа сразу же стала сущим наказанием для личного состава батареи.

В спальных помещениях был установлен идеальный порядок. Ничто не ускользало от внимательного взгляда старшины. Койки должны были заправляться безукоризненно. На одеялах, простынях и подушках не могло быть ни морщинки, ни неровности. Каждая пылинка, микроскопический кусочек какой-нибудь бумажки вызывали громы и молнии. Именно по такому поводу состоялась церемония, которая перешла затем в традицию.

Однажды, обойдя спальные помещения, старшина объявил вдруг сбор третьего взвода. Приказал выйти из строя пятерым правофланговым, привел их в спальню, стянул с первой койки одеяло и разложил его на полу. Затем велел четверым взять за концы, а пятому показал на лежавшую под койкой соломинку, выпавшую, по-видимому, из матраца. Тот моментально вошел в роль, церемониально поднял соломинку и положил ее на середину одеяла. Четверо верзил с деланным усилием подняли его и направились к двери. За ними, хихикая, двинулся весь взвод.

Зубиньский на минуту задержался в помещении и догнал взвод уже у выхода из училища. Затем приказал отнести роковую соломинку далеко в поле. Ребята отнеслись ко всей этой церемонии как к забаве. Однако лица у них вытянулись, когда они, запыхавшись, вернулись в помещение батареи. Старшина успел сбросить со всех коек на пол одеяла и белье, нужно было убирать заново.

Курсанты надолго запомнили этот урок, и теперь даже Зубиньский не мог обнаружить беспорядка в помещениях.

К этому времени окончательно определился офицерский состав вновь сформированной батареи. Ее командиром был назначен поручник Казуба, замполитом [13] — подпоручник Слотницкий.

Первый взвод принял Чарковский, а остальные — советские инструкторы лейтенанты Чернюк, Романов и Виноградов, которые уже несколько месяцев служили в 1-й армии Войска Польского.

На следующий день Зубиньский объявил подъем по всем правилам. После завтрака батарея, разбившись на взводы, приступила к занятиям по строевой подготовке.

Небольшие группки курсантов маршировали на плацу перед училищем и в лабиринте окружавших его улочек. С каждым разом будущие офицеры тверже печатали шаг, лучше держали равнение. Они все больше осваивались с воинской дисциплиной.

После длившихся весь день занятий командиры взводов назначили своих заместителей. Чарковский уже давно решил, что у него эту должность займет Берендорф, лейтенант Романов выбрал рослого, с зычным голосом Малину, а Виноградов — вечно улыбающегося, энергичного и жизнерадостного Сулиму. Лейтенант Чернюк долго колебался, кого назначить: Добжицкого, которого он считал самым дисциплинированным во взводе, или же Сумака, пользовавшегося авторитетом у товарищей. В конце концов остановил свой выбор на Добжицком. Тот производил впечатление армейского служаки, привыкшего командовать. Кроме того, он был самым старшим во взводе, его отличали серьезность и представительный вид.

Фамилия Добжицкий была вымышленной, но пользующийся ею молодой человек иногда сам забывал об этом. Си привык, что фамилия и профессия в его подпольной работе были реквизитами, которые часто приходилось менять. Имя он оставил свое — Зигмунт. Родом он был из Варшавы. Его отец, зажиточный торговец, не жалел сил, чтобы любимый сынок имел беззаботную и обеспеченную жизнь. С детских лет он привык быть в центре внимания, В школе, харцерской организации и в братстве святой Марии старался выделяться среди остальных, командовать другими. Среднюю школу окончил в 1938 году. Отец без труда добился для него отсрочки призыва на военную службу, и после долгих дебатов по поводу того, какое высшее учебное заведение выбрать, Зигмунт поступил на юридический факультет. Учеба не доставляла ему особых хлопот, но и не приносила удовлетворения. Всю свою энергию он направлял на занятия спортом — даже принес однажды домой какую-то грамоту, — также на ухаживание за девушками.

Его совсем не интересовала политика. Эхо далеких бурь, бушевавших в Абиссинии и Испании, он воспринимал как нечто второстепенное, ничем не отличавшееся от обычных спортивных передач. Болел за Луи, дравшегося на ринге со Шмеллингом, желал победы генералу Франко и набиравшему силу итальянскому фашизму. На формирование его взглядов оказывала влияние среда, в которой он жил.

Осенью 1938 года Зигмунт познакомился с молодым, но уже подававшим большие надежды юристом, одним из организаторов ОНР. [14] Это была «восходящая звезда» варшавской адвокатуры. Посватавшись к сестре Зигмунта, он сразу обратил внимание и на брата. Отметил его интеллигентность, отсутствие каких-либо серьезных интересов, внутренний холодок, внешнее равнодушие, прекрасные физические данные.

Последовали беседы, дискуссии. Зигмунт с жадностью проглатывал специально подобранные для него книги, постигая азы политических наук, в которых находил подтверждение своих взглядов. Он восхищался Ницше, восторгался идеей государственности, основанной на слепом повиновении, непоколебимой иерархии и глубокой вере в элиту, к которой относил, несомненно, и себя. К этому времени у него уже стали проявляться претензии на лидерство. Он прослыл среди варшавской молодежи теоретиком. Благодаря начитанности не раз одерживал победы в дискуссиях. Когда соперник ссылался на тот или иной раздел политэкономии, он обрушивал на него поток заранее обдуманных фраз о великодержавной Польше, чистоте крови и исторической миссии своего поколения.