Чтение онлайн

– И в каком виде?

– Я – в своем собственном. Тебе придется наводить морок.

– А как же Вендель и его подручные? Если он там, тебя узнают.

– Я и хочу, чтоб Вендель меня узнал. Но вовсе не по той причине, по которой ты болталась в «Розе и единороге».

Когда Мерсер изложил свой план, Анкрен восторга не выказала, но спорить не стала. И они снова тронулись в путь.

Когда перевалило за полдень, окрестность изменилась. На смену садам и огородам пришли заливные луга и березовые рощи. Лодок на озере стало меньше, а баркасы вовсе исчезли. Человеческий гомон стих, и в тишине, нарушаемой криками озерных птиц, пикирующих на воду, чтобы снова взмыть с бьющейся рыбой, вдруг явилось чувство, что, несмотря на все тепло и благодать, осень уже на пороге. Блеклая голубизна небес терялась в пуховиках облаков, и налетающие порывы ветра несли в лицо паутину и желтые листья прибрежных берез.

Вода в озере от ветра шла мелкой рябью и колебала отражение имения Стор-Бирена, высившегося неподалеку от берега. Как выглядел стоявший здесь прежде замок Олленше, определить нынче было невозможно – от него не осталось и следа. И разве от него одного? Гражданская война разрушила немало родовых гнезд старой эрдской знати, и развалины их, подобно тем, что остались от замка Бодвар, казались злой насмешкой над былой славой и мощью. Можно сказать, наследникам Олленше еще повезло – они победили мерзость запустения.

Новое здание из желтоватого привозного камня было выстроено в характерном для Тримейнского округа стиле, где свидетельством силы была не военная мощь, а богатство; и зубчатые башенки, украшавшие оба крыла поместья, имели скорее декоративное, нежели оборонное значение. Окружавшая дом стена из больших ноздреватых плит вдоль всего фасада сменялась чугунной решеткой. Чугунными были и ворота, но не сплошные, как в прежние воинственные времена, а словно сплетенные из металлических кружев. В узоре угадывались очертания птиц и цветов.

Прежде чем путники доехали до ворот, Мерсер оглянулся на Анкрен. Не то чтоб он был поражен – он знал, что та умеет изменяться мгновенно, но ему стало не по себе. Рядом с Мерсером сидел крепко сбитый дядька лет за сорок, с грубым, почти квадратным лицом, покрытым кирпично-красным загаром. Одежда, извлеченная из сундуков Китцеринга, осталась без изменений. Мерсер отметил, что на сей раз Анкрен не кинулась в крайность и никаких особых примет мороку не соорудила. То, что надо.

Было на что посмотреть и Анкрен. Ее спутник изменился так же, как предпочитал поражать противника, без всяких мороков. Подбородок вздернулся, черты стали резкими, хребет словно налился свинцом, и весь он стал более жестким и угловатым. А уж взгляд – не приведи господи. Короче, начальник, в чинах небольших, но командовать привык. И привык, чтоб ему подчинялись.

Стучать в ворота не пришлось. Сквозь решетку ограды их давно заметили из дома, и у ворот поджидал лакей. Ливрея у него была нарядная, а манеры хамские.

– Чего надо? – спросил он, глянув на пришельцев. Здесь явно встречали по одежке.

– Служба императора, – отрубил Мерсер. – Открыть немедленно.

Этого оказалось достаточно. Замок в воротах гремел долго – так у лакея тряслись руки.

– Сейчас, сейчас… – бормотал он, пытаясь попасть ключом в скважину. Наконец ажурные створки распахнулись, и всадники въехали во двор. Дорожка, ведущая к дому, была усыпана щебнем, смачно захрустевшим под копытами. Лакей бежал впереди, и так резво, что, когда Мерсер и Анкрен спешились у крыльца, там их встречала фигура рангом постарше, мажордом, надо полагать, если судить по жезлу, величественному брюху и белым нитяным чулкам, обтягивавшим икры. Галунов на его кафтане было еще больше, чем у лакея.

– Господа?.. – голос его исходил будто из недр живота.

– Лейтенант Виллье и сержант Григан. Приватная служба императора. – Эту фразу Мерсер произнес так, как будто разговаривал со слабоумным. – Императора, не наместника. Доложи об этом хозяевам, и чтоб мне не пришлось повторять!

– Я доложу… Господа, я попрошу вас немного подождать. О ваших лошадях позаботятся.

Конюхи выросли словно из-под земли и приняли поводья Бальзана и Лешего. Анкрен проследила, куда их повели.

Тем временем Мерсер взглянул на дом. Он был в два этажа, если не считать угловых башен, крытых не черепицей, а свинцом, с лепными карнизами. Над фасадом располагался барельеф – щит со старательно изображенными латными перчатками и поножами. Вряд ли он имел какое-то отношение к покойному господину Тевлису, наверняка это был герб Олленше. Большие прямоугольные окна, сколько мог видеть Мерсер, были плотно занавешены, и нельзя было определить, кто в доме наблюдает за прибывшими.

Мерсер неспроста пришел открыто и предполагал, что Вендель с присными его узнают. Он не состоял в тайной императорской полиции, но такой человек, как Мерсер, вполне мог бы совмещать свои частные предприятия с работой на эту славную службу (то, что в действительности этого не произошло, – чистая случайность). Узнав, что пытались убрать не обычного авантюриста, а императорского офицера, за которым стоит тайная служба, Вендель и его хозяин должны всполошиться, и это сыграет на руку Мерсеру и Анкрен.

Однако пока что Вендель признаков жизни не подавал. Зато вернулся мажордом, торжественно неся свое пузо.

– Господа примут вас. Извольте следовать за мной.

Еще по пути Мерсер предупредил Анкрен, что она должна молчать и ничего не предпринимать без его сигнала.

Сейчас он ограничился предупредительным взглядом, означавшим: «Будь готова ко всему, но вперед не рвись».

Морда «сержанта» напоминала кирпич не только цветом, но и выразительностью. Впрочем, Мерсер первым бы удивился, если бы на ней что-либо отразилось.

По мраморной лестнице они вошли в дом и затопали сапогами по паркету. Миновали анфиладу комнат – да что там, залов. Один из них, несомненно, был предназначен для торжественных обедов: по столу, протянувшемуся через зал, можно было смело разъезжать верхом, если не в карете цугом. Везде стоял полумрак, солнце сквозь занавеси почти не проникало. Мебель обтягивали полотняные чехлы, ковры были свернуты. На стенах висели шпалеры. На каждой из них здоровенный детина в львиной шкуре кого-то убивал с особой жестокостью, дубиной или голыми руками. Стало быть, вместе все это изображало подвиги Геркулеса. Имелись и картины маслом, тоже изображавшие нечто героическое из античной жизни. По изобилию боков, грудей и ляжек безошибочно распознавалась кисть незабвенного Кнаппертсбуша, вероятно, и шпалеры были сделаны по его эскизам.

Челяди не было видно, и не возникало чувства, что это специально и челядь попряталась от пришельцев и сидит в засаде. Безлюдье здесь было в обычае – оттого и окна занавешены, и мебель прикрыта. Мажордом, несмотря на свою комплекцию, двигался бесшумно, как раскормленный кот, который давно не охотится, но выработанную годами повадку сохраняет. Он провел гостей в правое крыло, свернув за угол, отворил дверь на лестницу. Пришлось одолеть два пролета. Первый – мраморный, второй, в башне, – деревянный или, точнее, обшитый деревом – и ступени, и перила, и стенные панели.

На площадке мажордом приосанился, если это еще было возможно, ударил о пол жезлом – раздался глухой стук дерева о дерево – и возгласил:

– Посланцы его императорского величества к господам Олленше!

– Пусть войдут, – прозвучал в ответ уже знакомый Мерсеру женский голос.

Они вошли.

И едва не задохнулись – настолько здесь было жарко и душно. Несмотря на теплую, все еще летнюю погоду, покои в башне добросовестно отапливались. Как будто хозяева постановили навсегда изгнать отсюда промозглый холод, обычно царящий в башнях в любое время года. Обитые тисненой тканью стены уберегали от сквозняков. Ноги тонули в ворсе ковров, устилавших пол. Камин заграждали шелковые ширмы. Окно, как и все прочие, было занавешено, но не плотной, тяжелой тканью, а тонкой, кружевной, позволявшей проникать в комнату строго отмеренной дозе света. И на этом светлом фоне отчетливо выделялась темная фигура.