Чтение онлайн

Насчет этого у Мерсера имелось собственное мнение. Несмотря на темноту, он довольно ясно рассмотрел физиономию типа, которого ранил. Тот был кучеряв и бородат, но на щеках, из-под зарослей черного волоса, отчетливо виднелись некие изображения. Приглядевшись, в них можно было распознать крест и мачты парусника.

Татуировки были красой и гордостью имперских моряков (как, наверное, в большинстве стран Европы), но только в портовых городах Карнионы они возвели в обычай делать наколки на лице. И при посещении Фораннана, Скеля и Нессы Мерсеру приходилось видеть просмоленных парней с выколотыми на щеках – а то и на лбу – парусниками, якорями, русалками, змеями, кинжалами и черепами. Иногда к этому морскому репертуару добавлялись распятия, изображения Богородицы или святого, лично чтимого владельцем татуировки. И следовательно, один из напавших – южанин и бывший моряк. Насколько Мерсер разбирался в жизни, ни один моряк, южанин ли, северянин, – добровольно на рудники не двинется, а каторжников в Открытые Земли давно не посылают. А вот в наемники беглый или изгнанный с корабля моряк податься может вполне.

Может, эти четверо были теми недостающими наемниками, подчиненными Венделю, которых Мерсер с Анкрен напрасно ждали в Свантере и Эрденоне? Почему бы и нет? С самого начала разделение на «южных» и «северных» казалось Мерсеру условностью, приемом в игре (благо он не принадлежал ни к тем, ни к другим). Да и фигуры в этой игре, что на северной, что на южной стороне, попадались те же самые – Оран, Роуэн, Бергамин… Кстати, Роуэна как раз сопровождало четверо слуг. Правда, они двигались в другом направлении, но при хорошем знании города (а Галвин не так велик) они могли, оставив где-то портшез с хозяином, нагнать Мерсера. Роуэн, которому не удалось заманить Мерсера в гостиницу, дожидался их. Потом они могли погрузить раненого – а его так или иначе пришлось бы тащить – в портшез и, не вызывая подозрений, вернуться в гостиницу, а на другой день покинуть город.

Все это прекрасно объясняло, как убийцы проникли в Галвин и как скрылись оттуда, а Марсиаль Роуэн, действительно наутро уехавший из города, идеально подходил на роль тайного вдохновителя эрдских преступлений (в северные дела замешан хотя бы косвенно; может быть осведомлен о слабостях семейства Олленше-Тевлис, на совещании в Эрденоне не присутствовал). И как раз поэтому Мерсер, не сбрасывая кандидатуру Роуэна со счетов, не спешил производить его в главные подозреваемые. Почему не предположить, что за всем стоит Лейланд Оран, после возвращения из Эрденона упорно скрывающийся от глаз людских?

И еще Бергамин, по весне посещавший Эрденон и зависящий от Орана. Бергамин, в прошлом которого имеются какие-то тайны, столь гостеприимно встретивший почти незнакомого ему человека.

Бергамин зависит от Орана, и это его тяготит – или он старается внушить другим, что это так. Его сестра вхожа в круг госпожи Эрмесен, или Соримонды, и пугается расспросов Мерсера. А Роуэн, очень давно и близко связанный с той же госпожой Эрмесен, любовницей Орана, рассуждает о том, что предпочел бы вовлечь в этот круг и капитана Бергамина…

Короче, натуральная паутина. Возможно, все это глупости, развлечения скучающих провинциалов и провинциалок. А если нет? В одном Мерсер был твердо уверен – нападение было не случайным: его намеревались убить. Потому и не потрудились спрятать лица. А разделять такие развлечения Мерсер был вовсе не намерен.

Но с чьей помощью его выследили в Галвине? Никакой слежки за собой от Эрденона до Галвина Мерсер не чувствовал. Следовательно, на него навел кто-то из местных.

Тем временем в крепость принесли письмо на дорогой бумаге, запечатанное розовым воском, так что отправительницу можно было угадать, даже не читая. Мерсер, однако, прочел. Мадам Эрмесен не разделяла, само собой, принятых на Севере воззрений, что аристократам зазорно иметь красивый почерк. У благородной вдовы почерк был на зависть, но из-за обилия завитушек и росчерков неудобочитаем. Что до содержания, тут завитушек не было. Никакой манерности, чем грешил порой южный эпистолярный стиль. Помнится, в Нессе Мерсер получил от дамы, с которой у него была мимолетная интрига, записку следующего содержания: «Посылала я тебе фиалки, ныне же назначаю купу роз, ибо дружества твоего высочайшей славе приличествуют цветы, и плоды, и листвие. Се отвеял Аквилон, да повеет же Юг, да внидет в сад мой, и возблагоухают ароматы мои его дуновениям!» Что означало: «Муж уехал по делам, спеши воспользоваться случаем».

Послание госпожи Эрмесен было сугубо деловым. «Сударь, до меня дошел слух о том, что на вас напали. К счастью, все закончилось благополучно, однако я была удручена и опечалена тем, что оказалась невольно причастной к этому прискорбному происшествию. Ведь нападение произошло, когда вы шли из моего дома, и, следовательно, я как бы являюсь его косвенной виновницей. Посему я поспешила навестить моего друга Лейланда Орана и рассказала ему о случившемся. Дабы как-то восстановить репутацию города в глазах достойного человека, он приглашает вас вместе с капитаном Бергамином к себе на обед в день святой Екатерины в три часа пополудни. Если вы принимаете приглашение, ответного письма не нужно, если же у вас иные намерения, соблаговолите мне сообщить».

Мерсер, как и было предложено, не стал писать вдове Эрмесен, но довел приглашение до сведения капитана. Тот был доволен: бывать в доме Орана ему приходилось нечасто, а Магдалине и вовсе никогда. Не пригласили ее и на этот раз. Огорчилась ли она, Мерсер не знал – Магдалина разговоров старательно избегала, предпочитая возиться в саду или на кухне. Мерсер не стал смущать бедную женщину расспросами, но и по городу в оставшиеся дни на всякий случай не расхаживал. Беседовал с Бергамином и его офицерами, когда те были свободны от службы, лейтенантом Гионварком и корнетом Эвертом Хольтвиком. Оба они в дом госпожи Эрмесен не были вхожи, однако про посетителей его кое-что знали, а поскольку те, кто носит мундир и шпагу, любят сплетничать не меньше старых кумушек, сведениями охотно поделились. До старости им обоим оставалось, впрочем, изрядно. Гионварку было лет тридцать, Хольтвику не более двадцати двух. Оба были уроженцами Открытых Земель. Правда, Гионварк перевелся сюда из Ганделайна, зато Хольтвик был потомственным защитником крепости Галвина – прежде здесь служил его отец, в свою очередь перебравшийся в Галвин из Эрдской провинции. Иной жизни, чем эта, они не знали и не особенно рвались ее изменить, хотя и признавали, что с развлечениями в Галвине обстоит туго. Тем более удивительно, что господ офицеров, пусть и захудалых, но дворян, не приглашали к госпоже Эрмесен. Ведь Галвин не мог похвастаться обилием представителей благородного сословия. Выходит, предубеждения скельской вдовы против выходцев с Севера оказались сильнее ее желания собирать у себя тех, кто мог именоваться местной аристократией. Обижены ли были офицеры? Лейтенант, похоже, да. Долговязый, носатый, смахивающий чем-то на не слишком породистого пса, он обладал вполне допустимой для военного долей самолюбия. Гионварк искренне считал себя спасителем Мерсера, и последний не стал его разочаровывать – так ему было выгоднее и удобнее. Люди охотно раскрываются перед теми, кто, по их мнению, обязан им жизнью.

Хольтвик, белобрысый, румяный, веснушчатый, был флегматиком и в свободные часы предпочитал посещать не светские гостиные, а ближайшую таверну, где отнюдь не буйствовал, а степенно потягивал винцо или пиво. Поговорить он, впрочем, любил не меньше Гионварка, а будучи уроженцем Галвина, рассказать мог и больше. Благо кавалеры Сенап и Ватран, в миру господа Бонифас Пойсиб и Ролле Агут, тоже произросли в этом городе. Но, в отличие от доброго Эверта, случалось им надолго покидать родной Галвин и жить в Древней Земле. Старший был каким-то чиновником в Нессе, младший учился в одной из фораннанских коллегий. Но у одного карьера не заладилась, у другого скончались родители, оставив сыну скромную ренту, и оба вернулись в родные пенаты. Здесь они, как особы безупречного происхождения и обученные благородному обхождению, были милостиво встречены вдовой Эрмесен, взявшей на себя роль законодательницы мод местного общества. Более никто из мужчин, кроме Орана да изредка наезжавшего Роуэна, к ней не был вхож. Это отметил уже Гионварк, из чего Мерсер заключил, что лейтенант наблюдал за данным кружком с некоторым пристрастием.

К дамам госпожа Эрмесен проявляла меньшую взыскательность, и потому круг их был шире. Большинство из них были вдовами, причем зрелая красотка Драгонтина вдовела трижды и на этом, видимо, решила остановиться, потому как последний супруг, интендант финансов Сандер, почил уже пятый год тому. Иные же овдовели еще раньше, как старуха Мефане, именующая себя Босеттой. Ее муж торговал самоцветами, вернее сказать ломом, которым побрезговал господин Оран. Вдовы в этой дамской академии составляли большинство, но были и замужние дамы, как Клара Раскас, она же Айма, или Марта Лебрен – Алеарда, чьи мужья, будучи вечно в разъездах по торговым делам, предпочитали, чтобы их жены лучше коротали время в почтенном обществе под надзором бдительных старух, чем принимали кавалеров у себя дома. Единственной девицей, посещавшей это собрание, была Магдалина Бергамин. Но она уже достигла тех лет, когда незамужняя особа не боится вызвать пересуды. Да и не ходило пересудов о доме вдовы Эрмесен. Посмеивались над манерностью этого общества, не одобряли, что там слишком много говорилось о языческой древности, но более ничего вменить в вину не могли.

День святой Екатерины, с точки зрения северянина, привыкшего к ноябрьским холодам, выдался теплый. С утра над улицами города висел густой туман, к полудню несколько развиднелось. Бергамин, даже ради праздника не забывший о своих обязанностях – комендант он был добросовестный и ревностен как на плацу, так и в обращении с приходно-расходными книгами, – когда пришла пора, переоделся в парадный синий мундир с желтой перевязью и вместе с Мерсером отправился с визитом к патрону. За старшего офицера остался Гионварк. Мерсеру особо рядиться было не во что, и более одежды занимал его вопрос: брать с собой балестр или ограничиться шпагой? Он не исключал нового нападения, но являться с самострелом в рукаве к человеку, отличающемуся, судя по охране, которой он себя окружил, патологической подозрительностью, – отнюдь не признак большого ума. Посему, несмотря на случившееся, Мерсер балестра не взял.

Магдалина в приготовлениях к походу участия не принимала. Об этом даже разговор не заходил. Когда хозяин и гость покидали башню, Магдалина стучала ножом на кухне, нарезая овощи для супа. Но, проходя по двору и обернувшись, Мерсер заметил в окне ее лицо, прижавшееся к стеклу над подоконником, заставленным горшками с бальзамином – хорошо, не базиликом.

В большом городе комендант крепости вряд ли обычно отправлялся с важным визитом пешком. Но то ли Бергамин неважно ездил верхом, то ли здешние расстояния развивали привычку к пешим прогулкам, лошадей из конюшни выводить не стали.