Чтение онлайн

Также трясли моих коллег по скорой, моих соседей, моих немногочисленных ухажеров, наверняка, проклявших тот день, когда они вообще меня увидели.

Потому что люди Сухого деликатностью вообще не страдали, а, может, получили распоряжение, найти меня любой ценой.

Машка говорила, что глаза у них были дикие.

Сама она общалась со мной с больничного айпи, в вк, где я завела пустую страничку, сообщения потом просто стирала. Конечно, найти можно концы, но это если знать, где искать. Потому что на одном айпи были все компьютеры больницы, и не все они использовались для рабочих целей. Много информации, много флуда, много шлака.

Машка каждый раз в переписке уговаривала одуматься.

По ее мнению, Олег был настроен очень серьезно. И скрывать от него беременность было нельзя.

Глупо, жестоко по отношению к нему и опасно по отношению к окружающим.

Он успел навести такого страха на всех моих знакомых, что просто оторопь брала.

Сначала оторопь. А потом злость.

Свой порыв сбежать тогда из больницы я уже успела посчитать всплеском гормонов беременной бабы, и не то чтоб пожалеть, но… Засомневаться, что ли. Но, после ужасов, рассказанных Машкой, решила, что все правильно сделала.

Меня вообще мотало из стороны в сторону.

От слез и истерики к беспричинному веселью.

Это было странное ощущение. И очень странное время.

Как будто на себя со стороны смотришь и бесстрастно подмечаешь признаки сдвига по фазе, иногда наблюдаемого у беременных.

Ну, вот кто-то хочет огурцов и клубники, кто-то гнездуется, с удовольствием и фанатичным блеском в глазах обустраивая свою норку, а у меня вот так.

Побег, как средство защиты. От чего? От кого?

Я знала. Могла ответить на эти вопросы. И для меня все было логично.

Машка только смайлы присылала, где человечек крутил пальцем у виска. Типа, дура ты непроходимая.

Но я на тот момент была уверена в себе.

Рядом с Олегом опасно. Мне опасно. Ребенку опасно. Значит, надо подальше.

Это было странное время.

Не сказать, что счастливое. Я даже в какой-то степени радовалась, что оказалась здесь, в центре. По крайней мере, медицинская помощь тут была на уровне.

Потому что все прелести поздней беременности: упадок сил, токсикоз, перепады настроения — это все у меня было.

Хорошо, хоть старородящей не называли. Как-то прошло это время. Но, узнав, что у меня первая беременность за двадцать лет, после выкидыша, смотрели с опаской. И прыгали вокруг.

А я, во втором триместре как-то успокоилась, погрузилась в себя и не реагировала ни на что вокруг. Вот вообще ни на что.

У меня была своя, маленькая вселенная, самая важная для меня. И был центр этой вселенной. Во мне.

А сил отвечать на раздражители внешней среды не находилось. На другое тратились мои силы. Мои эмоции.

Я с упоением отслеживала все изменения в себе. На сколько килограмм поправилась, в каком месте округлилась, как постепенно выпячивался пупок и рос живот. Это завораживало. Это было настолько захватывающе, что весь мир неминуемо оказался за пределами.

Иногда по ночам мне снилась моя прошлая жизнь.

Мелькание огней на скорой. Широкая спина Вадима, моего фельдшера. Мокрые сырые питерские подъезды. Серость. Стопка писем с тюремным штемпелем. Пронзительное одиночество, которое я, по незнанию и глупости, принимала за жизнь.

Часто мне снился Олег. Но не молодой, как раньше. Нет. А такой, каким я его видела в одну из последних наших счастливых встреч.

Его губы. Его руки. Его глаза. Его шепот: «Олька, Олька, Олька моя…»

И я просыпалась с таким мягким и сладким томлением во всем теле, что тянуло улыбаться и потягиваться.

На узи мне сказали, что будет мальчик.

Дима. Дмитрий Олегович.

Красиво.

Имя, хоть и не литературное, но правильное.

Я смотрела на себя в зеркало, гладила живот и разговаривала с Дмитрием Олеговичем. Рассказывала ему про себя.

Про мокрый Питер, про его бабушку и дедушку, про прабабушку, которые бы очень, просто очень радовались, если б им довелось дожить и увидеть его. И про отца его тоже рассказывала. Про то, что не держу зла, что он хороший и заботливый.

И, может, когда-нибудь…

Я не анализировала, почему я не хочу сейчас видеть Сухого, и не собираюсь этого делать. Раз не хочу, значит, так надо.

Все это время я знала, что у него все хорошо. Что он выздоровел и оправился.

Только человек с завидным здоровьем может развить такую бешеную активность по моим поискам.

Но суть в том, что я и не пряталась!

Ходила по парку, до магазина, гуляла по близлежащим улицам, наслаждаясь на редкость мягкой московской зимой.

Раз не нашел, значит и не надо.

Иногда мне казалось, что я замороженная царевна. Или спящая. И мне нужен тот, кто меня разморозит.

Странный выверт сознания, может, глупость и жестокость по отношению к Олегу. Но я так чувствовала.

И хотела тишины и спокойствия в самые тяжелые и ответственные для меня дни. И я этого инстинктивно добивалась. Получала.

А сегодня с утра что-то так тревожно мне.

И Димка толкается. Он начал это делать в пять месяцев и теперь не останавливается. А сегодня прямо прицельно по печени лупит. Будет каратист. Или футболист…

По мокрой парковой дорожке, в сторону корпуса, идет человек. Мужчина.

Темная фигура, в пальто.

Такая знакомая.

Я смотрю.

Сердце стучит. Ноги подгибаются.

А потом неожиданно изнутри я получаю пинок такой силы, что подбрасывает на месте буквально.

Я подхватываюсь и выбегаю.

Прихватываю куртку из гардероба и вываливаюсь на крыльцо ровно в тот момент, когда Олег поднимается по ступеням.

Куртка не сходится на животе.

И взгляд Олега упирается в первую очередь в него.

Я замираю.

Жадно смотрю в его глаза.

На его расширяющиеся зрачки, на мертвенную бледность, моментально высветлившую лицо до цвета весеннего снега.

Он медленно поднимает взгляд на меня.

И в глазах его…

В глазах его, жестких, жестоких даже, знакомое выражение.