Чтение онлайн

— Конечно, — сказал Ежик. — Что я дурак?

— По-моему, да, — сказала Глория. — Не схвати ты тогда пистолет, никто бы тебя не подозревал.

— А по-моему, глупо подозревать человека, оставившего на оружии отпечатки пальцев, — Ежик наклонил голову, как будто бы хотел боднуть кого-то. — Нормальные убийцы не оставляют следов на пистолетах.

— Нормальных убийц не бывает, — сказала она. — Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я намерена найти этого гада.

— Какого? — спросил Сергей. — Который Молочника убил, или который был вчера на крыше?

Глория вздрогнула.

— А разве это было… был не один и тот же… гад?

— Я не знаю, — сказал Сережа шепотом, потому что к ним направлялся Перепелкин. — Я одного понять не могу, куда он делся с крыши?

— Значит, ты не веришь в привидения? — нервно усмехнулась она.

— Это было не привидение, — сказал Ежик. — Он топал. Прямо как «аппетитная попка».

— Весело тут у вас, — подходя, проговорил Перепелкин и улыбнулся, как ему показалось, обаятельно. — За что же вы девушку обидели? Она вчера так перенервничала — не каждый день видишь, как человек с крыши падает. Я бы на ее месте ни петь, ни танцевать не смог бы.

— Она тоже не может, как видите, — сдержанно сказал Сергей. — А разве она видела, как он падал?

— А разве она вам об этом не говорила?

— Конечно, нет, — ответил Ежик.

— Почему, конечно?

— Потому что она не видела.

От Алексея Викторовича не укрылось, что девушка после этих слов юноши слегка дернулась. Еле заметно, но все-таки…

— Откуда вы знаете? — как можно спокойнее спросил он.

— Догадываюсь, — хмыкнул Ежик. — Если бы она видела, как падает с крыши человек, она бы два дня в обмороке лежала. Вы ее не знаете, а мы немножко изучили: она в обмороки падает и истерики закатывает и из-за менее стрессовых ситуаций.

— А вы?

— Что я?

— Вы бы упали в обморок, если бы увидели такое?

— Не знаю, — ответил Сергей. — Я в жизни такого никогда не видел. Только в кино.

— Значит, вы вчера ушли с крыши до того, как Игорь Николаевич упал? — нейтральным тоном поинтересовался Перепелкин, и тотчас профессиональное следовательское чутье подсказало ему, что юноша напрягся, хотя внешне это никак не проявлялось.

— Я не был вчера на крыше, — сдержанно ответил Сергей.

— Он не был вчера на крыше, — быстрым эхом повторила Глория.

— Почему вы так уверены? — спросил девушку Перепелкин.

— Потому что знаю, — с ледяным спокойствием произнесла она. — Он был в другом месте.

— Ну, и хорошо, — улыбнулся Перепелкин. — А вы с Пампушкой, то есть с Леной Петрухиной сильно не ладите?

— Мы ладим, — подумав, ответила Глория. — Сегодняшняя ситуация — из ряда вон выходящее событие. Обычно мы так не ссоримся.

— Верю, что вы помиритесь, — сказал Алексей Викторович и решил пока не давить на собеседников. Что-то подсказывало ему, что не надо этого делать. И про показания Петрухиной говорить не следует.

«Надо вгрызаться в материал, — подумал он. — Посмотреть видео, личные дела… Было бы, конечно, грамотно здесь группой работать. Но кто ж мне группу даст? Да и Марфа эта, королева, то есть Король, не допустит, чтобы тут следаки и опера толпами ходили. Хорошо меня не гонит, и на том спасибо… По логике вещей ребята должны были либо искренне возмутиться моему вопросу, либо разыграть возмущение. Но они предпочли третий вариант. И это не может не сбить с толку даже такого неглупого человека, как я».

Очень было плохо Ежику. Так плохо, что он едва дождался конца репетиции (Пампушка, конечно, через десять минут вернулась, что она дура без репетиции завтра показываться!), добрался до своего номера и повалился на диван. Тучи сгущались над головой. Если завтра жюри решит, что из него артиста не получится, то завтра же наденут на него наручники, посадят в уазик — и прости-прощай, свобода, вся жизнь наперекосяк! И надо было ввязываться в это шоу! Нет, конечно, это счастье — находиться рядом с Глорией почти все время и в общем деле участвовать. Ведь ничто не сближает так, как общее дело. Но дело-то скоро может закончиться. А будет ли она ему передачи слать в тюрьму или на зону, неизвестно. То есть известно — не будет.

А как хорошо все начиналось! Он ведь давно собирался в Питер. Именно там находилось единственное во всей стране учебное заведение, в которое Сережка мечтал попасть, да куда не всякого брали. И вообще просто так туда прийти и документы подать было невозможно. Сначала приглашение присылали. Тем, кого по особым критериям отбирали. Критериям, неизвестным никому, кроме Ежика. Недаром он с третьего класса хакерским мастерством успешно занимался. А ко времени, когда он школу заканчивал, не было такой защиты, которая перед его умением выдержала бы. Вот и защита приглянувшегося Сережке вуза не устояла. Хотя в этом институте как раз и обучали созданию защитных программ информационных систем и технологий. И не каких-нибудь, а сугубо секретных, правительственных. Знал Сергей, что после такого взлома ему тоже приглашение полагается. А не пришлют, так он сам туда отправится. Ножками. И докажет, что ему, Петрову Сергею, там самое место. Вот только с деньгами проблемы были. Год надо было на хорошей работе повкалывать, чтобы на билет и жилье заработать. И увы, делая совсем не то, что он умел делать лучше всего. Говорят, в больших городах компьютерщикам разного рода легче деньги даются. Конечно, там у каждого и компьютер, и подключение к сети, и запросы программные соответствующие. А в Октябрьске только в трех крупных фирмах да на фабрике машины имелись. Да и то устаревших моделей. Простые тексты напечатать да вычисления на них еще можно было произвести. А программу какую поставить уже невозможно. Нормальная машина только у одного жителя Октябрьска была — у него, у Сергея Петрова. Спасибо дядьке, помог с покупкой — и денег дал, и в область свозил — в магазин компьютерный. Но тогда Сережке семь лет было. Потом дядька еще денег подкидывал — на модернизацию машины. А вот когда время к окончанию школы подоспело, заявил категорически: «Денег я тебе больше давать не буду. Ты теперь мужик взрослый, головастый, на дальнейшее ученье сам зарабатывать должен. Как в Америке принято. Оттого там и процветание, что с молодыми до седых волос не нянькаются». Ну, что поделать, повернут был дядюшка на американском образе жизни. Хоть и прожил всю жизнь в областном центре, магазином продуктовым заведовал. Вернее, сначала заведовал, а потом выкупил магазинчик по остаточной стоимости и полноценным хозяином стал.

И работать бы Сережке целый год при дядюшке (тот, понятное дело, в протекции ему не отказал — место экспедитора предложил), да тут вот этот конкурс подвернулся. Ангелы небесные или черти рогатые Ежика в Октябрьский дом культуры затащили, то никому неведомо. И опять-таки неведомо, кто из них руку приложил к тому, чтобы Сережка отборочный конкурс выиграл, хотя раньше и не пел никогда всерьез. Наверное, все-таки ангелы. Потому что только они могли сделать так, чтобы все тютелька в тютельку сложилось, как в простой детской мозаике. Ведь до того, как объявили результаты, душа его ныла и болела. Что его ожидало до сих пор? Он должен был ехать в областной центр на заработки. А потом, через год — в Петербург учиться. В родном городе оставалась его первая и единственная любовь — Глория. Дилемма? Еще какая — неразрешимая! Но оказалось, что и он может поехать в город на Неве уже в этом году, и что самое прекрасное — вместе с Глорией! Правда, она совсем не хотела ехать, да и его компании вряд ли была рада. Но ведь поехала же в результате! А то, что компании не радовалась, так тут уже все от него зависело. А в себе, после того как все так удачно сложилось, он был уверен почти абсолютно.

К занятиям, репетициям и съемкам Ежик относился с изрядной долей иронии, принимал их, как неприятную, но необходимую пока данность. Думал — вот отмучается, денег заработает — и прямиком в институт своей мечты. Может быть, именно поэтому все у него до недавней поры получалось, все давалось легко, без волнений и «напрягов», как у других участников. Он легко прошел второй тур, легко попал в «тридцатку» претендентов на главный приз, педагоги нахвалиться не могли, Барчук по секрету прочил ему большое будущее, и даже Марфа Король кричала на него меньше, чем на других. Правда, компания «тридцатки» Сергею ужасно не нравилась — все мнили себя «звездами» и «крутыми», хотя на самом деле ничего из себя, как личности, не представляли: книг не читали, в компьютерах не секли, вести себя и разговаривать нормально не умели. А Сережке иногда страсть как хотелось с кем-нибудь поговорить. В том числе и о своей любви. Как там у Пушкина? «Когда от огненного взора мы чувствуем волнение в крови?… С приятелем нам нужно поболтать». Прав Александр Сергеевич. Очень нужен приятель, чтобы поболтать о своей страсти. Может быть, по этой причине Ежик сошелся с поэтом Вениамином Молочником. Тот хоть и был в два раза старше участников проекта, но выглядел почти ровесником, был интеллигентным, начитанным, на компьютере умел не только тексты набирать — окончил институт по специальности программирование, стихи писал неплохие, а иногда, как казалось Сергею, даже и гениальные, а главное, он ни на кого не смотрел свысока, чем отличался от всех прочих, с кем приходилось сталкиваться. Веня-то и взялся помочь Сереже «одним огнем, в одном горниле зажечь два сердца, чтобы бились в такт» — так он выразился. Ну, то есть сердце Ежика зажигать не требовалось. А вот сердце Глории… «Наука покорения сердец, во-первых, существует, — говорил Вениамин Сергею, когда они подружились, — а во-вторых, проста. Это только вялые, бесстрастные люди думают, что любви добиться невозможно, что за нее не следует бороться, что она на тебя либо свалилась, либо нет. Ты что же думаешь, Марфа мне сама на шею бросилась семнадцать лет назад? Посмотри на меня и посмотри на нее. Знаешь, сколько парней вокруг нее всегда крутилось? И каких парней! И умные, и мускулистые, и талантливые, и спортсмены, и бизнесмены, и красавцы, да всякие… И я на их фоне — представь! Тогда еще никому не известный поэт, здоровье не слишком богатырское, телосложение тоже. Близорукость опять же… Перспективы благосостояния сомнительные. А ведь влюбилась в меня, по-настоящему влюбилась. И до сих пор любит».

Сергей верил Вене, потому что сам видел — Марфа, действительно, любит своего мужа. Словами такие вещи не описать, но их всегда видно. Вот смотрит человек на другого человека, и понимаешь, как он к нему относится. Вот Глория на Сережку смотрела, и сердце у него тоскливо сжималось, хотя она и улыбалась ему, и разговаривала по-дружески. Не было в ее взгляде любви. Предложи ему какой-нибудь колдун душу заложить взамен любви Глории, Ежик не задумывался бы — заложил. Но Веня не требовал никаких залогов, делился своим опытом бескорыстно. «Подозреваю, что за все предыдущие годы ты совершил множество ошибок, — говорил он. — Охи, вздохи, цветы, записки, подарки, приглашения в театр или на дискотеку. Многие молодые люди полагают, что такие знаки внимания рано или поздно очаруют возлюбленную. Чушь. В равной мере они могут отпугнуть или отвратить от тебя напрочь. Если ты видишь, что любимая девушка пока не готова ответить взаимностью, не торопись лезть с объяснениями и миллионом алых роз. Постарайся для начала просто подружиться с ней. Известно, что пребывать в дружеских отношениях, сдерживать свои чувства, когда сердце пылает страстью, чрезвычайно трудно. Но иного пути нет. Мы дружили с Марфой два года безо всяких намеков на что-то большее. Я ей розетки в доме починял, программы компьютерные ставил, насчет рифм советовался, получил почетное звание друга дома от ее мамы — и не более. Ты скажешь: так можно не два, а двадцать лет ходить в друзьях, и будешь в некотором роде прав. В некотором роде — потому что дружба, если она настоящая, может плавно перейти в любовь. Собственно говоря, чем дружба от любви отличается? Только силой чувства. А в остальном все похоже. И в любви, и в дружбе определяющим фактором становится нужда друг в друге, готовность пожертвовать собой ради другого, взаимопонимание на подсознательном уровне… Стало быть, что?» «Что?» — тупо спрашивал Ежик. «Нужно культивировать этот фактор». «А попроще нельзя?» — просил Сережа, немного раздражаясь на канцелярский стиль выражений Молочника, совершенно не подходящий для темы разговора и необычный для поэта. Легко сказать: «культивировать фактор»! А делать-то что конкретно? И как? Над недоумением Ежика Молочник откровенно смеялся. «Знаешь, чем несчастные влюбленные отличаются от счастливых? Тем, что несчастные в своей страсти совершенно теряют голову и не берут на себя труд подумать о простых вещах. Ведь казалось бы, чего проще стать необходимым, единственно необходимым для своей возлюбленной. Поставить ее в такую ситуацию, когда без тебя просто невозможно жить. Так нет — им легче вздыхать и плакать, серенады под окнами петь, спать не давая, вместо того чтобы превратиться в тот кислородный коктейль, без которого она дышать не сможет». Метафоры Вениамина тоже раздражали Сергея, как и «канцеляризмы». Он хотел рецептов. Быстродействующих и гарантирующих успех. Но Молочник некоторое время «кормил» Ежика только туманными или вовсе бессмысленными фразами. Иногда и вовсе стихи читал — красивые, но непонятные. Например, такие: «Я заставлю тебя умирать без меня, чтоб поленом сгорала ты, ночи кляня…» Как потом он признавался, хотел, чтобы Сережка сам «дотумкал». Но Ежик никак не мог дотумкать, как заставить Глорию без него умирать и поленом сгорать. «Был когда-то один хороший фильм, — сказал как-то Сергею Молочник. — Назывался «В моей смерти прошу винить Клаву К». Там два мальчика влюблены в девочку. Один из кожи лезет вон, чтобы ей понравиться. Контрольные дает списывать, больную навещает, на руках по перилам крыши ходит, пляски дикие устраивает. Глаза постоянно мозолит. Как сейчас ваше поколение выражается, достает ее ужасно. А другой ничего этого не делает. Только в какой-то момент раскрывает в ней талант. Музыкальный, что ли, не помню… И девочка выбирает его. А несчастному «доставалыцику» заявляет: «Ты всю жизнь дарил мне себя. А он подарил мне меня». Вот тебе и рецепт: дари любимому его самого. И он тебе за это не только благодарен будет. Он без таких подарков жить не сможет. Знаешь, я долго наблюдал за окружением Марфы и понял: все эти мускулистые красавчики видели в ней только красивую бабу, восхищались ее красотой и постоянно ей об этом говорили. Женщине, конечно, такое приятно слышать. Но если она не закомплексованная дура или, наоборот, не страдает нарциссизмом, проблема внешности ее не волнует. Ну знает она, что красива, и ей от этого ни холодно, ни жарко. А скорее, тоскливо, потому что человеку, даже женского пола, хочется, чтобы не только его внешность оценили, но и внутренний мир увидели. Знаешь, что с ней было, когда я впервые заявил ей, что она талантлива? А когда сказал, что у нее хорошие мозги? Этого никакими словами не описать, это видеть надо. И ведь что интересно, она после моих слов еще красивее стала. Огонь в ней загорелся. Она после этого стала встреч со мной искать — чтобы лишний раз про талант и ум услышать. А потом, действительно, в ней и талант, и ум проявился. Я ведь поначалу льстил ей немного. А она поверила и превратилась. В умную и талантливую. И поскольку умна, то понимает, что и я руку приложил к той метаморфозе, которая с ней произошла в молодости. Потом я ей много чего дарил. В чем она нуждалась. А в итоге она во мне стала нуждаться, потому что никто ей таких подарков не дарил. Для твоей Глории, наверняка, другой рецепт нужен. Она знает, что умна. Про талант ей Барчук твердит, кстати, заметь, она на него уже заинтересованным оком поглядывает. А ты найди то, что ей никто никогда не подарит. Кроме тебя. Но только то, что ей очень важно получить в подарок. Ты знаешь, что это?» Сергей не знал. Молочник озабоченно качал головой. «Тогда любовь ли это? — хмурясь, спрашивал он. — Если ты не знаешь, что нужно любимой, где же тут понимание на подсознательном уровне? Тогда ты сначала в своих чувствах разберись».