Чтение онлайн

Несмотря на то, что жюри было многочисленным и именитым (здесь были и знаменитые артисты, телеведущие и даже представитель министерства культуры), судьбу конкурсантов решали всего несколько человек. Например, главный продюсер проекта Демьян Джига. Этому Перепелкин не удивился — Джига тут полноправный хозяин, ему и бал править. Но вот взять хотя бы Григория Барчука. Он, конечно, человек известный. Но ведь в проекте он исполняет вполне скромную роль ведущего. Однако в обсуждении он явно имел и право вето, и заступничество его за того или иного претендента имело решающее значение. Марфе Король смотрели в рот все, когда она снисходила до речей. Вениамин Молочник, похоже, тоже обладал правом решающего голоса. Алексею Викторовичу это казалось странным. Ведь Молочник всего лишь автор текстов песен, которые должны были исполнять будущие «звезды». Тем не менее, когда он говорил: «Вася Сидоров для проекта бесперспективен, а Машу Иванову надо бы еще покрутить», Васю Сидорова тут же исключали из списка счастливчиков, Машу же оставляли. Без всяких споров и возражений.

Перепелкин отвлекся от экрана, извлек из папки Мушкина листок и стал бегло просматривать запись. Все, что здесь было написано, он почти уже выучил. Вениамин Евграфович Молочник, 1968 года рождения, в 1990 году окончил Ленинградский электротехнический институт, в этом же году женился на Марфе Ивановне Король, через год стал лауреатом телевизионного конкурса «Песня года». Автор двенадцати поэтических сборников, имеет несколько изобретений в области бытовой техники. После окончания института проработал год в коммерческой фирме «Стикс», которая занималась программными разработками. А потом уволился по собственному желанию — вписался в ряды вольных художников. Неоднократно бывал за границей, чаще всего ездил в Германию и Францию. Родители живут в поселке Шапки, там же чета Молочник-Король имеют двухэтажный коттедж с гаражом, бассейном и сауной. Детей нет… Почему у Марфы Король и Вениамина Молочника не было детей, в деле, естественно, не было ни слова. Но все равно Алексей Викторович посочувствовал им, поскольку был уверен: бездетная жизнь в супружестве тосклива и неполноценна.

Он снова повернулся к экрану, снял изображение с «паузы» и стал смотреть на происходящее, переключив свое внимание с содержания обсуждения на его форму. То есть на нюансы взаимоотношений членов жюри. Чем черт не шутит — а вдруг убийца Молочника находится среди них? Конечно, не приходится надеяться на то, что сейчас Алексей Викторович узреет чей-то взгляд, полный ненависти к поэту. Но мало ли…

Во взглядах Джиги ненависти не было. По большому счету в них вообще не было никаких чувств. И улыбался, и хмурился Демьян как-то не по-настоящему. Перепелкин пригляделся и понял: глаза генерального продюсера были пустыми и холодными. Оттого и улыбка на болезненно полном лице казалась резиновой, и сердитость — наигранной. Хотя, подумалось Алексею Викторовичу, нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что Демьян работал перед объективом камеры. Может быть, он просто сдерживал чувства от нежелания или боязни их выказать. А вот Григорий Барчук своих чувств перед камерой не скрывал. Он был открыт и беспечен, не боялся припечатать крепким словом коллегу, высказавшего откровенную глупость, шутил, насмехался, издевался, хмурился, широко зевал, смотрел влюбленно-ироничным взглядом на женскую часть жюри и с чувством превосходства — на мужскую его часть. Ничто в его поведении не говорило о каких-то особых отношениях с Марфой, да и перед Вениамином знаменитый артист чувства вины, казалось, не испытывал. Сам Вениамин Молочник был спокоен, поглядывал на собеседников доброжелательно, говорил тихо, не обижался, когда его ненароком перебивали, и производил впечатление истинно интеллигентного человека. А вот Марфа Король заметно нервничала. Напор, с которым она произносила очередную тираду, был чрезмерен, и чрезмерность эта бросалась в глаза. Перепелкин подумал и сказал себе, что это состояние можно было бы назвать любимым словом Достоевского — «надрыв». Да, это был именно надрыв, хотя люди, далекие от творчества Федора Михайловича обозвали бы это банальной женской истерикой. Но члены жюри, похоже, истерики этой не замечали, а может быть, просто данное состояние было для Марфы обычным, и они к этому привыкли. «Нет, — остановил себя Перепелкин. — Истерика Марфы Король — явление не совсем обычное. Сегодня ночью, стоя у трупа Мушкина, она была абсолютно спокойна. Никакого напора, никакого надрыва. И занятия с ребятами она ведет грубо, но вовсе не истерично. Перепады настроения у женской половины человечества, конечно, случаются, и нервозность на обсуждении конкурса может ничего и не значить, но эта женщина вполне способна держать себя в руках. А что показывает запись? Вот, и вот, и еще… Откуда этот испуг при взгляде на милого, интеллигентного супруга?»

Перепелкин остановил запись и резко поднялся. Психологические нюансы — вещь, конечно, полезная, подумалось ему. Но пора собирать фактуру. Вряд ли на пленке может быть зафиксировано то, что приблизит к разгадке преступления. Почему у Мушкина, который занимался делом целую неделю, этой фактуры кот наплакал? Игорь так не работал. За неделю он мог три тома информации накопать. А в его номере на столе лежала тоненькая папочка со скупыми фактами биографии фигурантов, протокол осмотра места преступления, копия заключения экспертизы… Протокол допроса свидетеля Петрова, свидетельницы Марфы Король… Дежурные вопросы, скупые ответы. Удивительным было и еще одно обстоятельство. Как было известно Алексею Викторовичу, на вопросы начальства, которое своими звонками изрядно истерзало мобильник Игоря, Мушкин отвечал кратко и уклончиво. А это вообще никак не было на него похоже. Игорь любил хвастаться своими успехами перед начальством.

Перепелкин допил минералку, сделал несколько звонков в родное управление, потом решился на звонок домой, выслушал наполненную экспрессией речь супруги о его работе и о нем лично, а затем, потирая пылающие уши, отправился на свежий воздух — размять конечности, а если повезет, поболтать с кем-нибудь на фоне сосен и волн о деле. Тем более что, судя по расписанию дня, врученного Перепелкину заботливым администратором, у «звезд» и их «надсмотрщиков» в данный момент намечался обеденный перерыв.

Море было спокойным и ласковым, золотистые блики на гребне легких волн дразнили и звали в воду. Над Глорией смеялись все кому не лень, когда она называла Финский залив морем. «Какое же это море? Это лужа, а не море!» Она и сама знала, что лужа, Маркизова лужа, и по географии, и по истории у нее всегда были пятерки, но почему нельзя называть залив так, как ей хочется? Тем более что с точки зрения географической науки не так уж она и не права. Залив — часть моря, поэтому тоже море. Она любила его. И лужей именовать никак не могла. Это просто спасение, что в дневные часы можно было вырваться на свободу. Иначе она просто сошла бы с ума. Проводить все время за высоким забором с колючей проволокой сверху, видеть одни и те же лица — бр-р-р!.. Хорошо, что есть «Галкина тропа». Хотя это никакая и не тропа, а просто лаз в заборе за густым кустарником. Галка гвозди собственными руками расшатала, вытащила, потом на место приладила. Для того чтобы выйти, нужно просто их вынуть, а потом обратно засунуть, но не до конца, чтобы шляпки чуть выступали… Тот, кто не знает о «тропе», нипочем не догадается, что доска на честном слове держится, а гвозди так, для видимости торчат.

Здесь, на «воле», несмотря на множество галдящих, праздных пляжников, Глория наслаждалась одиночеством. Она не знала никого, и ее никто не знал, никому не было до нее дела. Спасатели и их подруги в это время «несли вахту» — бороздили водные просторы на стареньких шлюпках, лениво поглядывая на резвящихся пловцов. Их умения здесь никому не были нужны — утонуть в «луже» можно только если очень постараться. О том, что по берегу гуляет Глория, они не догадывались, а посему и не навязывали ей свою компанию. Обычно она доходила по берегу до самого Комарово, покупала в пляжном павильоне мороженое (запрещенное в пансионате!) и возвращалась обратно, успевая к следующим съемкам. Но сегодня в Комарово она не пошла, купила мороженое прямо на пляже у мороженщика, суетящегося с огромной сумкой-холодильником среди загорелых, обнаженных фигур, и присела на небольшой валун в тени, куда народ особенно не стремился.

Ей нужно было успокоиться и сосредоточиться. И понять, что следует делать дальше. Очень хотелось все бросить и уехать домой. Дома хорошо, спокойно, там не смеются тебе прямо в лицо, не стреляют в затылок и не толкают людей с крыши. Там добрая, мудрая, старая бабушка, которая все понимает и никогда не сердится, и печет такие вкусные пироги с вишней и черной смородиной. Бабушка ничего не сказала, когда Глория все-таки решилась ехать в Петербург, но ведь было видно: она против этой затеи. Да и Глория была против! Если бы не Барчук с его даром убеждать кого угодно и в чем угодно, она бы, конечно, осталась. Но он сумел убедить даже бабушку, которая современную эстраду на дух не переносила. Да что там говорить! Она по телевизору только передачи канала «Культура» смотрела. Да изредка новости. Если бы не Григорий…

«Вы сын Барчука? — спросила бабушка, когда он переступил порог их дома, и глубокие морщины, испещрявшие все ее лицо, удивительным образом разгладились. — Да, конечно, вы очень похожи. Сергей Барчук — один из моих любимых артистов. Какой талант!» Глория видела, как смутился Григорий. И даже пробормотал некстати: «Да и я тоже ничего…», но потом спохватился и отчетливее произнес: «Да, отец был хорошим актером. И очень хорошим человеком». И злость в глазах, с которой он пришел в дом Кошелкиных, пропала напрочь. Они понравились друг другу — бабушка и Барчук. Бабушка искренне не понимала, как он — сын такого замечательного человека — может участвовать в таких «сомнительных» проектах. Барчук искренне не понимал, как «девочка может оставаться в Октябрьске, имея талант, молодость и красоту», а ее бабушка — «не заботиться о будущем своей любимой внучки». Они разговаривали интеллигентно, по-доброму, даже радостно как-то, как люди, которые долго искали близкого по духу человека и наконец-то нашли. Глория в их разговорах не участвовала, но когда бабушка выходила на кухню в очередной раз подогреть чайник, шептала Барчуку: «Никуда я не поеду. Вы же видите, какая она беспомощная. С кем она здесь останется?» Гриша удивленно смотрел на нее и переспрашивал: «Беспомощная? Вот эта милая леди — беспомощная? Девочка, где твои глаза? Да она нас с тобой переживет!» «У нее больное сердце», — объясняла Глория. «Тогда мы устроим ей путевку в санаторий, — весело проговорил Барчук. — Как раз на время съемок. А там поглядим. Может быть, ты сделаешь карьеру и перевезешь бабушку в Питер. Или в столицу». «А корова?» — ужасалась Глория от перспективы, нарисованной Барчуком. «Сдадим кому-нибудь в аренду, — смеялся он. — Наверняка в Октябрьске найдется какой-нибудь кот Матроскин. Да Бог с ней, с коровой! Я вам потом другую корову куплю». «Но зачем вам это нужно? — окончательно терялась Глория. — Приехали вот, уговариваете… Путевку бабушке, корову в аренду… Разве мало таких, как я?» «Много, — соглашался он. — Но я не могу бегать за всеми. Вот выбрал тебя. А раз выбрал, значит, не отстану. Характер такой, понимашь…» Глория не понимала. А бабушка… Бабушка вздыхала, смотрела ласково на Григория и мягким, проникновенным тоном спрашивала: «Григорий, вам, действительно, кажется, что Глория вполне справится с такого рода… работой? Я полагала, что для нынешней эстрады необходима несколько иная… натура…» «Ну как… — Барчук изображал задумчивость. А может быть, по-настоящему задумывался — про него никогда нельзя сказать, играет он или нет. — Ведь это смотря с какой стороны смотреть на это дело. Во времена вашей молодости и молодости моего отца была одна эстрада. Шульженко, Утесов, Козин, Русланова… Во времена моей молодости — другая. Зыкина, Магомаев, Кобзон… Сейчас эстрада отличается от эстрады времен оных. Но откуда мы знаем, какой она должна быть? Вот пляшут сейчас мальчики и девочки по сцене, безобразно пляшут и поют паршиво, а мы думаем, какая дрянь все нынешнее искусство! Но ведь это не искусство виновато, а конкретные люди, которые допустили дрянь на сцену. Может быть, на современной сцене как раз не хватает таких артистов, как Глория… с ее натурой… Лично мне не хватает… А вы кем ее хотите видеть в будущем?» Бабушка от этого вопроса терялась. Бывшая учительница, одна воспитавшая сына, а потом и внучку, она никогда не думала о карьере Глории. Вернее, она была твердо убеждена, что никакую карьеру девушке делать не нужно. Она постоянно пыталась внушить эту мысль Глории. Вот она выучилась и оттрубила в школе больше сорока лет. Сына выучила на инженера, а закончил он жизнь путевым обходчиком. Ну, это он сам, конечно, виноват, мужчина должен вверх продвигаться в своем деле, а он, напротив, по наклонной катился. А вот женщина… Для женщины главное семья, дети. Много детей. И любящий муж. Вот какой был предел мечтаний бабушки. Может быть, потому что ей самой ужасно этого не хватало. Глория с бабушкой не спорила. Понимала, пока бабушка жива, ни о какой карьере думать не приходится. Выучится она на учительницу, будет малышей учить, как бабушка, — вот ее карьера. Потом прискачет принц на белом коне или хотя бы на велосипеде и возьмет ее замуж. А потом родятся дети… Принц, действительно, прискакал. На «мерседесе» цвета «зеленый металлик», а не на велосипеде. Он не звал ее замуж. Он звал в другую жизнь. И звали этого принца Гриша Барчук.

«Надеюсь, это ненадолго», — неуверенно проговорила бабушка, понимая, что Барчук без ее внучки не уедет. «Все будет хорошо, Лизавета Матвеевна, — ответил Барчук. — Мы еще с вами споем… втроем…»

Домой ехать нельзя. Во-первых, бабушка из санатория только через две недели вернется. Во-вторых, это глупо. Уж если она обещала Барчуку, что пройдет весь этот ад до конца, то умрет, но пройдет. Не заставлять же его еще раз ехать за ней в Октябрьск. Есть еще одна причина, чтобы не ехать. Это как раз сам Барчук, что уж тут самой себе врать! Не хочется ей с ним расставаться. Это и смешно, и нелепо, и он к ней никаких чувств, как мужчина, не питает — он с Марфой в отношениях, это все видят. И больше того, Марфа заставляет его «роман разыгрывать» и с ней, и с Ласточкиной. Но это все равно. Ведь разыгрывает он роман или нет, но не проходит дня, чтобы он не подошел к Глории, не поинтересовался, как у нее дела. Видеть его, слышать чуть хрипловатый голос — уже счастье. Пусть оно продлится недолго, но зато оно есть. Некоторые всю жизнь живут и счастья не знают. А ей повезло. Она не была уверена, что это любовь. Нет, правильнее было бы сказать: она была уверена, что это вовсе не любовь. Потому что радоваться встрече с человеком, ощущать себя при этом счастливой, еще не означает любовь… Или все-таки — означает? Когда человек начинает понимать, что к нему пришла любовь?

Вообще странно все это. Вот, например, все думали, что у нее с Молочником были отношения. Потому что все уверены, если мужчина и женщина встречаются, то у них обязательно роман. И никто не хочет понять, что между людьми может быть просто дружба. Независимо от пола. Хотя сейчас вообще никто дружбы не понимает. Если мужчины тесно общаются, значит, они геи. Если женщины — значит, лесбиянки. Почему люди так на людей смотрят? Завидуют? Или у них просто сознание убогое? Так бабушка говорила. «Ты дураков не суди. Они не виноваты, что мозги у них набекрень». Вот и про многих участников «Звездолета» так сказать можно. Да почти про всех. А ведь они потом на большую сцену выйдут, культуру в массы будут нести. И какая же это будет культура?