Чтение онлайн

— Чего-чего у меня начнется? — подпрыгнул министерский хлыщ.

— Диарея, или, по-простому, — понос. Причем никакое лекарство не поможет. А уж если вслух надумаете выразить что-то конкретное мне во вред, и вовсе на унитазе обоснуетесь. Он у вас удобный?

— Вы сумасшедшая?! — ужаснулся Чабанов. — Как вы можете! Вы же доктор!

— Вам станет легче, если будете считать меня сумасшедшей? Не возражаю! Назовем это моей докторской профилактикой. Потрудитесь хорошо запомнить, что я вам сказала: вы можете думать обо мне только хорошее! Иначе туалет станет вашим основным местом пребывания. Не пожелаете мне вреда, не вспомните мое имя со злобой — будете жить, как жили.

Она повернулась и спокойно вышла. Ровно через пять минут она выбросила чиновника из головы: к убийствам в музее он отношения не имел. Теперь Вере предстоял финал ее расследования…

А Витольду Дмитриевичу долго еще было жарко. Он не мог до конца поверить, что такое внушение возможно, хотя и опасался. Кроме того, он вспомнил, что отправил своего помощника Милинченко в провинциальный музей одного, без ребят. И даже дал ему с собой оружие. И намеки этой докторши на небезупречность человека ему сильно не понравились… Не успел он додумать эту мысль до конца, как тут и ребята появились. Черный и Шкаф странной мелкой походкой семенили к террасе, где сидел их шеф. «Посмели явиться поддатые!» — подумал Чабанов с неприязнью. Они подошли вплотную. На гладко выбритых мужских щеках лежал тональный крем. Чернели накрашенные ресницы, на губах мерцал перламутровый блеск. Это было так странно и настолько не соответствовало их обычному виду, что чиновник потерял дар речи. Еще вчера нормальные парни вдруг сменили ориентацию? Стали трансвеститами?! Да нет, не может быть.

— Вы, хлопцы, меня разыграть решили? Что за маскарад? Зачем вы морды гримом понамазывали?

Друзья переглянулись и захихикали тонкими голосами.

— Шеф! Во-первых, это не грим, а мейкап! — сказал Черный, улыбаясь жуткими напомаженными губами.

— А во-вторых, мы никакие не хлопцы. Что с вами сегодня? Девушек хлопцами называете, даже неудобно как-то… — добавил Шкаф.

И они снова захихикали.

Взмокший, как после сауны, чиновник уже чуял катастрофу, но не мог остановить свой язык.

— Значит, это она вас, ведьма чертова… — проговорил он вслух и тут же почувствовал в кишечнике неприятное шевеление.

— Витольд Дмитрия! Что с вами? Кто она? Какая ведьма? — повел подкрашенной бровью Шкаф.

— Гена, Вовчик! — умоляюще сложил дрожащие ладони чиновник. — Как вы думаете, кем вы у меня работаете?

Черный уже встревоженно посмотрел на Шкафа. Взгляд его явно выражал, что с шефом не все в порядке. Хотелось покрутить пальцем у виска. Но Чабанов не спускал с охранников отчаянных глаз, и решиться на такой неуважительный жест было невозможно. Вздохнув, он терпеливо ответил — как тяжело больному, которого следовало щадить и не раздражать:

— Какие мы вам Гена и Вовчик? Мы отродясь Ангелина и Влада! Вы же нас нанимали как девушек эскорта. Забыли, шеф?

— Боже мой! — схватился за голову Чабанов. — Что же эта сука с вами сотворила?!

Не успел он это произнести, как в животе тягуче закрутило. Хозяин особняка пулей вылетел с террасы и заперся в туалете. Сидя на унитазе и испытывая ощущения, как после лошадиной дозы слабительного, он повторял: «Не буду думать о ней! Ни за что не буду думать!.. Ее не существует!!!»

Сколько раз смотрит на одни и те же картины человек, работающий в музее сорок пять лет? И не надоело ли ему это? Федор Емельянович Хижняк относился к той редкой породе искусствоведов, для которых произведения искусства оставались некой извечной загадкой. Почему людей так неотступно влечет искусство? Почему оно так таинственно притягательно, со времен первых наскальных царапин и до сегодняшних различных современных направлений? У Федора Емельяновича за долгие годы музейных исследований возникло убеждение, что шедевры манят зрителя своей неповторимостью и какой-то непредсказуемостью. Он был уверен, что природа творчества, искусства — это великая импровизация, возвышающая исполнителя до высочайшего вызова самой природе. Догадывается ли импровизатор, куда приведет его каскад звуков? Может ли мастер, взявший в руки кисть, предполагать, какой станет его картина? Разве знает извилистый дождевой поток, куда потечет, или молния — куда ударит?

Отсутствие заданности магически притягивает, потому что невольно стараешься постичь, разгадать, назвать, удержать в сознании, запомнить, дать имя, определить. А произведение искусства будто играет с тобой в прятки: на мгновение приоткрывает свои тайны и затем прячет их еще глубже. На короткое время покажется многомерный замысел творца, и снова он тонет в произведении. Лишь какими-то ниточками своих мыслей успеешь соприкоснуться. Вот почему произведения искусства обладают почти мистическим свойством облагораживать все вокруг, придавать всему, что с ними соприкасается, дополнительный глубокий смысл. И главный хранитель посвятил свою жизнь разгадыванию этого смысла.

Сколько раз жизнь манила его более обеспеченным делом, предлагала заняться чем-то другим! Был даже случай, когда один олигарх предложил Хижняку фантастическую оплату за должность хранителя его личной коллекции. Однако Федор Емельянович отказался. Не потому что ему не нужны деньги. Просто самым интересным и важным, чем он занимался взахлеб, была работа в музее. Именно здесь находились те произведения искусства, изучением которых он занимался всю жизнь. Если путем кропотливых исследований ему удавалось определить страну, живописную школу, примерные годы создания, а в идеале автора произведения, — он испытывал ни с чем не сравнимое победное чувство. Замечательное настроение длилось несколько дней, Федор Емельянович расцветал, отпускал комплименты барышням-коллегам и старушкам смотрительницам. Испортить такое настроение не могли никакие жизненные неурядицы.

Возможно, по этой причине к своему аресту он отнесся философски. «От сумы да от тюрьмы…» — обронил он ментам, усаживаясь в милицейский воронок. И потом совершенно спокойно отвечал на бесконечные вопросы: да, атропин у него был. Да, с актрисой в роли богини виноделия поссорился. Он попенял ей, что в музее такие шабаши неуместны. А она его послала. Ну и что? Думайте, что вам угодно, ничего я ей в бокал не подливал, не имею такой привычки.

И теперь, сидя в грязной вонючей камере предварительного заключения, Хижняк думал не о том, о чем следовало бы думать арестованному человеку. Мысли его были далеко отсюда. Они порхали среди голландских рисунков семнадцатого века. На днях хранитель сумел атрибутировать рисунок неизвестного голландского художника: он оказался работой гениального Рембрандта! На фоне такого открытия все остальное, в том числе и арест, отошло для Хижняка на второй план. Федор Емельянович работал над атрибуцией этого рисунка почти год. Он много раз задумывался, почему даже среди многих сотен рисунков этот так явно выделяется. И когда он, еще не веря самому себе, предположил, что «Святое семейство» — рисунок Рембрандта, все встало на свои места. И действительно, ведь Рембрандт-рисовальщик абсолютно уникален. Подобно писателю, фиксирующему поток жизни с помощью слов, фраз и метафор, Рембрандт при помощи рисунка останавливал мгновения, ловил в силки штриховки само время. Его рисунки — поток мыслей.

Причем мыслей выразительных, ярких, словно перед вами не графика, а маленькие притчи…

Мечты хранителя были прерваны. Его повели на очередной допрос к следователю.

Милинченко лежал на узкой твердой кушетке и злился. Черт его понес на ночь глядя в этот крохотный городишко П.! Да еще одного. Шкаф и Черный сегодня заняты по заданию шефа, укрощают докторшу. А он поперся сюда. Не терпелось, видите ли, окончательно разобраться с директором музея.

На такого упрямого музейщика они наткнулись впервые. Само музейное собрание давно манило команду пиратов-рейдеров, работающих под началом министерского чиновника. Как сообщил им Чабанов, тут хранились серебряные оклады икон и сами иконы шестнадцатого-восемнадцатого веков, скифские женские украшения и посуда из золота, меди и серебра, уникальные гобелены, ювелирные украшения из католических костелов, которые подносились прихожанами к статуе Девы Марии, одеяния священников, гетманские одежды с дорогим мехом и драгоценными камнями. Имелись в музее и старинные уникальные книги, а сейчас антикварная книга в Европе на пике интереса! Много нашлось бы желающих купить.

Но в городе П. музей возглавлял странный человек, Марченко Макар Игнатьевич. На своем посту он проработал уже пятьдесят лет, а самому Гнатовичу, как называли его все сотрудники и многие жители города, стукнуло восемьдесят. Странность Марченко заключалась в том, что он был настоящим фанатом музейного дела.

В первый раз приехали рейдеры-разведчики в город П. для того, чтобы уточнить сведения о ценности музейного собрания в провинциальном городке. Так вышло, что приехали поздновато, в пять часов — время, когда экспозицию уже закрывают. Кто-то из ребят весело напророчил, что сегодня им в музей уже не попасть. «Тьфу на тебя», — сказали ему.