Чтение онлайн

— Потрясающе! — воскликнула Лида.

— … то поняла, что ничего на свете не бывает просто так. И поняла еще, кто из смотрительниц мог совершить преступление.

— То есть переступить этот барьер?

— Да. Были еще кое-какие мелочи. Обмен дежурствами. Например, именно Маргоше было доверено открывать и закрывать музей. Она самая энергичная из всех, к тому же бывшая редакторша, человек интеллигентной профессии. Но она любит поспать, и поэтому на самом деле открывала музей утром Юдина, страдающая бессонницей. И все ночные мероприятия тоже открывала и закрывала Юдина. Старушки менялись. А для охранников все смотрительницы — как китайцы, на одно лицо. Поэтому на подмену никто не обратил внимания. Юдина появлялась на дежурстве в музее всегда, когда проходили какие-нибудь презентации, съемки, игры. Она стащила у Хижняка бутылочку с атропином — его глазные капли, и собиралась подсунуть их вам, Олег. Чтоб в случае гибели Лиды — слава богу, обошлось! — подставить вас. Юдина поставила бутылочку с каплями на ваш кейс, он лежал на видном месте, на подоконнике. Но Хижняк их машинально сунул к себе в карман. Поэтому менты стали подозревать его и арестовали хранителя. А я, наоборот, уверилась в своих подозрениях относительно нее.

— Последний вопрос — зачем? Ведь вы сказали, что она равнодушна к картинам и музейным ценностям. А до этого вы говорили, что эти преступления как бы кричали: «Музей — храм! Уважайте музей!» — Олегу хотелось докопаться до внутренних пружин.

— В том-то и дело! Это абсолютно идеологическое преступление. Вернее, ряд преступлений. Кто сегодня в музеях проводит игры, презентации, съемки клипов? Богатые. С точки зрения Юдиной — ненавистные ее классовому нутру олигархи! Подставляя этих самых олигархов и их приспешников, она, разнорабочая завода «Красный резинщик», наводила большевистский порядок. Понимаете, ей не важно было, что погиб ни в чем не повинный Гаркавенко. Зато она засадила в тюрьму американского бизнесмена! Режиссер и певица для нее — носители разврата. А ты, Лидуся, вместе с Олегом вообще — исчадия ада! Она вовсе не музейные ценности защищала. Ей важно было наказать классового врага. — Вера поднялась, демонстрируя, что ее работа по «музейному делу» закончена.

— Смотритель музейных ценностей, старушка-дюймовочка… Кто бы мог подумать? Хотя, наверное, в суде ее адвокат выберет именно такую стратегию. — Чепурной потер лицо ладонями. — Вера Алексеевна, не знаю, как мне вас благодарить.

— Я знаю! — выкрикнула Лида. — Ты должен выплатить ей солидный гонорар! И она купит себе какую-то потрясающую тряпочку! Все будут на нее смотреть и до смерти завидовать!

— Пощади чужих людей, садистка! — улыбнулась Вера. — У меня другое предложение. Помните, Олег, когда мы договаривались о моем участии в расследовании, я сказала, что возьму гонорар игрой.

— Конечно, помню. Пожалуйста, все что угодно! Любая игра в вашем распоряжении. Вы уже знаете, чего бы вам хотелось?

— Знаю. Отправьте меня, пожалуйста, в Париж, — попросила Вера.

Леон Дюфренуа и Габриэль Пеньо, французские ветеринары, работники клиники при Парижском зоопарке, вначале отнеслись к Андрею Двинятину настороженно. Кто знает, чего можно ждать от человека из страны, которую не пускают в Европейский союз, где нет демократии и все еще не уважают частную собственность?.. Однако очень скоро они переменились к иностранцу. Андрей не только ухаживал за лемуром, так не вовремя заболевшим бронхитом. Он с готовностью помогал в работе своим парижским коллегам, без всяких просьб и уговоров с их стороны включился в рутинную ветеринарную практику. Ассистировал при операциях, ставил капельницы, делал блокаду при острых отитах — словом, откликался на ежедневные проблемы. Несколько раз продемонстрировал французским коллегам чудеса своей ветеринарной интуиции. Вылечил молодого льва от острого нефрита. Теперь хулиган львенок чувствует себя лучше. Перестал оставлять кровавые лужи, даже начал требовать свое законное сырое мясо всеми доступными средствами: устраивает митинги протеста у холодильника и акции гражданского неповиновения прямо на полу.

А однажды к Дюфренуа пришла его постоянная клиентка, хозяйка небольшого бистро, и принесла больную ангорскую морскую свинку. Мать семейства явилась вместе с тремя рыдающими детьми и сама едва сдерживала слезы. Свинка еле дышала и была такой худющей, что казалось — она доживает последние часы. Леон осмотрел пациентку, послушал ее испуганное сердечко, но поставить диагноз затруднялся. В этот момент Двинятин обратил внимание на приоткрытый рот ангорской свинки. Он взял страдалицу в руки, раскрыл ее челюсти и показал Дюфренуа причину ее страданий. Нижние зубы настолько выросли, что слились между собой, и в глубине зева образовалась костная перемычка, мешавшая свинке принимать пищу. Животное не только не могло закрыть пасть, но и умирало от голода. Андрей попросил Леона подержать страдалицу. Два быстрых щелчка — и он убрал костную преграду, запилил острые края зубов и передал морскую свинку изумленной хозяйке. Маленькая пациентка перестала истекать слюной. После стольких дней страданий ее больше ничего не угнетало, она повеселела и явно стала требовать немедленной кормежки. Дети смотрели на Андрея восхищенными благодарными глазами. Мать расплатилась с Леоном и стала лепетать слова признательности Двинятину.

На другой день, пока Андрей навещал своего больного лемура, она принесла ему в подарок бутылочку красного вина из своих погребов. Не зная имени иностранного ветеринара, спасшего ее свинку, она показала Леону пантомиму: покрутила пальцами у себя под носом, изображая усы, и произнесла одно слово: мусташ, что по-французски означает «усы». Когда Двинятин вернулся, французские коллеги уже придумали ему кличку «Усатый».

В другой раз пришел старичок с хомячком. Хомяк умудрился сломать переднюю лапку. Бедный старик, сморкаясь и кашляя, был уже готов к худшему. Смотрел на ветеринаров обреченно, представляя, что его любимца усыпят.

Однако Андрей не позволил усыплять зверушку. Он внимательно осмотрел раненую лапку. Подумал-подумал и предложил сделать хомяку внутрикостный стержень. Старичок, конечно, сразу же согласился, и Двинятин произвел тончайшую хирургическую операцию. Он вставил в полость сломанной кости небольшую иголочку, соединил сломанные косточки, наложил гипсовый лубочек. Вся эта микрохирургия проходила в полном молчании коллег, так как им ничего подобного делать никогда не приходилось. В лучшем случае хомяка могла бы ждать ампутация лапки. Но Двинятин считал необходимым бороться за полноценную жизнь хомяка. Он попросил коллег снять гипс через две недели.

Французы были зачарованы точностью движений украинского ветврача по имени Андрэ. Они наблюдали ее вначале во время операции, когда он, не глядя, протягивал руку и брал необходимый инструмент. Причем его движения были быстры, точны и экономны. Удивительно, но казалось — он с первого раза запомнил, где что лежит в их клинике, и освоился сразу. Затем эту ошеломительную точность и пластику движений французы наблюдали ежедневно и не только в операционной, а например, когда он надевал халат, пил кофе, закуривал. Как-то Леон Дюфренуа уронил зажигалку. Двинятин в этот момент стоял рядом и, казалось, смотрел в сторону. Рука его дернулась, он поймал зажигалку и с улыбкой вручил растерянному Леону.

А однажды какие-то хулиганы-подростки из предместья Парижа набросились вечером на троицу ветврачей, когда те шли из клиники. Подростков было пятеро. Ни Пеньо, ни Дюфренуа не успели отреагировать, то есть повернуться и убежать, как они обычно поступали и как советовала в таких случаях полиция. Оба смогли только протянуть руки к русскому ветеринару, чтобы ухватить его за край одежды и утащить за собой. Но и тут не успели. Андрэ быстро шагнул вперед, в гущу нападавших, на мгновение исчез, мелькнули чьи-то руки и ноги, а потом все оказались лежащими на земле. Кроме него. Теперь уже Двинятин быстро схватил французов под руки и поволок вперед, к выходу из переулка. По дороге объяснил, что это такой вид самообороны — айкидо. А что касается малолетних бандитов, то теперь они будут знать, что обыватели тоже способны оказать сопротивление.

После этих случаев настороженность к Двинятину исчезла, французы стали воспринимать Андрэ как своего товарища. Они закрепили добрые отношения дегустацией французских вин в ближайшем ресторанчике. Леон и Габ, как теперь их называл Андрей, делились семейными новостями. А в один из дней они завеялись после работы в гости к Габу, афрофранцузу. Он устроил обед с африканской кухней в честь нового друга Андрэ Двинятин (с ударением на последнем слоге в имени и фамилии). Особенно Андрею понравились африканские вареники с мясом. Как они назывались по-настоящему, он тут же забыл, но зато с интересом смотрел, как ловко Габ готовил их прямо на глазах у гостей. Он их не варил, а жарил в масле, подсыпая во время жарки какие-то приправы. Непривычный вкус теста и мяса делал эти вареники более пикантными, чем обычные. Когда Двинятин похвалил творение Габа, темнокожий француз просиял и стал потчевать его особыми африканскими напитками. Один по цвету и вкусу напоминал компот из красной смородины. Но оказалось, что на самом деле это настой каких-то цветов. Следующий напиток Габа был желтого цвета, тоже вкусный. В высоком графине лежал кусочек лайма, что придавало напитку необыкновенно приятный запах. Слабоалкогольные напитки хорошо утоляли жажду и были легким вступлением к настоящему напитку мужчин — карибскому рому, продиравшему внутренности. Двинятину с непривычки он показался намного крепче водки. У рома был специфический вкус и приятный запах. И он великолепно развязывал язык.

Учитывая, что Андрей плохо владел французским, но отлично говорил по-английски, а Габ и Леон в английском сильны не были, можно понять, почему объяснялись больше мимикой и жестами.

— Попробуй это, — протягивал Леон нечто в тесте.

— Это семена баобаба! Если съешь, будешь сильный и могучий, как это дерево! — Худощавый Габ изображал Шварценеггера и Сталлоне в одном лице.

— Да вы что, ребята! Эти семена твердые как камень. Их же есть нельзя, зубы сломаешь! — отмахивался от французов Андрэ.